Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 137 – Властелина Богатова

— Майор…

Поворачиваюсь, но вижу только сжатые челюсти. Он держит меня так, будто больше не собирается отдавать никому.

Морстейн входит в меня одним глубоким движением, раздвигая мою влажную тесноту.

Я срываюсь на вдохе, пальцы судорожно впиваются в его колени.

Он заполняет меня сразу, до невозможности полно, и замирает, давая привыкнуть к себе.

Я словно медленно погружаюсь в огненный вихрь собственных эмоций и острых сладких ощущений его внутри себя.

Какой же он огромный и дикий. Но боли не было, только распирающая пульсация изнутри, требующая движений.

Я едва не стону, облизывая припухшие раненые губы, и чуть сжимаю бедра нетерпеливо двигаясь.

Рэммер издает тяжелый вдох.

— Франческа… — его голос срывается ниже. — Ты даже не понимаешь, что со мной делаешь.

— Я знал, что потеряю голову, если коснусь тебя.

От этих слов меня пробивает сильнее, чем от его движения. В животе сжимает, я выгибаюсь на нём.

— Не двигайся, — выдыхает он. — Я и так держусь на последнем.

Двигаться стал он. Его грудь была твёрдой, горячей, напряженной. Рука легла мне на живот, удерживая, прижимая к себе. Вторая скользнула ниже, развела мои бёдра ровно настолько, насколько позволяли стянутые брюки.

Я вцепилась пальцами в край кушетки, когда его толчки переходят от плавных и чувственных в сильные, резкие и размашистые. Он вгоняет в меня член до упора.

— Рэммел…

Я выгибаюсь, задыхаюсь, но вскрикнуть не успеваю — он прижимает большой палец к моим губам, держа ладонью подбородок. Не грубо, но безумно властно, горячо.

Его дыхание становится тяжёлым, рваным. Его губы коснулись моего виска, потом щеки, потом уха.

— Без возражений, курсант, — хрипло произносит.

Большой палец скользит по моим губам, и я сама понимаю, чего он хочет. Сжимаю губы вокруг него, глуша очередной сорванный стон.

Рэммел шипит у моего виска:

— Вот так.

Начиная двигаться ещё глубже, тяжелее. Кушетка тихо скрипит под моими ладонями, в которые я упираюсь.

Точек, еще и ещё, беспрерывно.

Сжимаю губы плотнее на фаланге его пальцев, чувствуя, как от каждого движения внутри меня расходится жаркая, почти невыносимая волна.

Брюки стягивали бёдра, не давали раскрыться шире. Рубашка сбилась под грудью. Его мундир тёрся о мои ягодицы грубой тканью. Пуговицы холодно царапали кожу, вызывая сладкую боль.

Это было неудобно.

Неловко.

Неправильно.

И заставляло задыхаться.

Рэммел сжимает грубо бёдра, приподнимая, меняя угол, и я едва не вскрикиваю снова.

Зажмуриваюсь, но он второй рукой развернул моё лицо к себе.

— Смотри на меня.

Я не могла смотреть нормально — только через плечо, сбоку, сбитым, горящим взглядом.

Его глаза стали совсем тёмные.

Не холодные, которыми он останавливал строй.

Сейчас он смотрел так, будто вся его выдержка сгорает, а вместо неё осталась только жадная, мучительная необходимость чувствовать, как я принимаю его.

Он двигался уже быстрее.

Властно.

Каждый толчок проходил через меня до самого дыхания, выбивал из груди приглушённый стон, который тут же оставался под его ладонью. Чёртова кушетка начинает биться о стену, но тело всё равно откровенно подавалось ему навстречу, само, стыдно, безнадёжно ритмично.

Его рука на моём животе сжимается крепче.

— Умница, — произнёс он глухо.

Всё во мне было раскрыто для него: дыхание, дрожь, жар, каждый сорванный звук, который он заставлял меня глушить.