Книга Мой безжалостный куратор. Академия Крайгис, страница 97 – Алиса Князева

Глава 48

Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по голове. Это настолько неожиданно и странно, что я не сразу открываю глаза. Просто лежу и чувствую тёплую ладонь на своих волосах, и это ощущение пробирает до мурашек.

— Кайлис, — говорит голос. Тихий, мягкий. — Уже полдень. Просыпайся.

Я открываю глаза. На краю кровати сидит мама. Обычно на её лице либо тревога, либо усталость, либо та странная, дрожащая улыбка, которой она встречала отца, когда тот был в гневе. Сейчас — ничего этого. Просто лицо уставшей женщины, которая пришла поговорить.

Я сажусь. Комната Фиреи залита солнечным светом, и на секунду мне кажется, что всё вчерашнее было сном. Но нет, я чувствую тяжесть в мышцах, боль в костях, резь в глазах. Меня действительно выгнали из Крайгис, я вернулась домой пешком и поссорилась с папой.

— Отец ушёл по делам, — говорит мама, убирая руку. — Игнис в школе. Мы с тобой одни. Я подумала, ты очень голодна. Я права?

Я молчу. Смотрю на неё и не знаю, что говорить. Вчера я кричала на отца. Сегодня она гладит меня по голове. Мир перевернулся, а я не понимаю, то ли я теперь вверх тормашками, то ли лишь теперь оказалась на ногах.

— Ты вчера... — мама замолкает, подбирая слова, — сказала всё правильно, дочка. Всё, что я сама должна была сказать твоему отцу много лет назад.

Мир точно перевернулся, потому что это последнее, что я ожидала услышать.

— Ты защищала его, — говорю я, и голос звучит резче, чем хотелось бы. Злость, вчерашняя, ещё не остыла. — Ты же всегда защищала его. Молчала, когда он орал на нас и когда выгнал меня. Молчала, когда Фирея...

— Знаю, — перебивает она. Голос дрожит, но мама продолжает: — Знаю. Мне было страшно возражать ему, остаться одной. Я думала, что если буду тихой и не буду мешать, всё как-нибудь устроится. А оно не устроилось. Моя слабость не решила проблему, а свалила её на вас, детей.

Она поднимает глаза. В них — слёзы. Я не видела маму плачущей ни разу в жизни. Она всегда казалась мне немного не из этого мира, потому что пыталась прикрыть блёстками место преступления, чтобы оно выглядело не так тоскливо.

Даже на похоронах Фиреи она стояла с сухими глазами, прямая, как струна.

— Я слышала, что ты кричала вчера, — продолжает она. — Про твою сестру. Про то, что он переложил ответственность на вас. И я поняла... что тоже виновата. Позволяла вам, моим детям страдать, пока сама пряталась в скорлупу.

Я не знаю, что сказать. Злость, которая только что кипела, утихает. Остаётся горечь и странное, щемящее чувство. Мне жаль её. Впервые в жизни мне жаль свою мать.

— Игнис, — тихо говорю я. — Ты ещё можешь помочь ему. Он ещё ребёнок и не должен повторить судьбу Фиреи.

— Знаю, — она кивает, вытирая щёку. — Я попробую. Не знаю, получится ли. Я столько лет... не могла. Но я попробую. Обещаю.

Мы сидим в тишине. Солнце ползёт по полу, и в его лучах танцуют пылинки. Я вспоминаю, как в детстве мы с Фиреей сидели на этом же подоконнике и считали пылинки, споря, какая из них волшебная. Тогда казалось, что весь мир — это что-то светлое и доброе. Отец ещё не влез в долги, ещё не разругался с половиной знатных домов, ещё не стал тем человеком, которого я вчера видела в холле.

Мама протягивает руку и касается моей щеки. Её пальцы холодные, но жест — тёплый. Так она делала, когда я была маленькой и болела. Много лет назад. В другой жизни.