Книга Сердце проклятого принца, страница 83 – Кристин Бах

Сесилия бросила на него быстрый взгляд. Он впервые назвал меня по имени перед всеми и сделал это так естественно, словно иначе никогда не обращался.

— Тогда мне остаётся надеяться, что госпожа Мур так же хорошо разбирается в мужских аппетитах, как в травах, — произнесла она с улыбкой и положила недоеденную розу обратно на пирог.

Я молча сняла испорченное украшение и бросила в отходы. Сесилия ушла, добившись своего: несколько слов оставили после неё больше неловкости, чем открытая ссора. Рейнар смотрел ей вслед с нахмуренным лицом, будто впервые услышал в привычном остроумии не блеск, а яд.

В тот вечер он съел бульон, две порции утки с яблочным соусом и грушевый пирог. Наутро велел Бесс обсуждать со мной меню для лазарета и общего стола, но ни разу не назвал это моим распоряжением. Так было разумнее: слуги подчинялись главной поварихе, а я могла предлагать блюда, не превращаясь в самозваную хозяйку.

Постепенно жирные супы уступили место прозрачным бульонам, тяжёлые пироги стали подавать реже, а рядом с мясом появились печёные коренья, зелень и кислые соусы. По пятницам готовили рыбу с миндалём и лимоном, по воскресеньям — курицу с травами и белым вином. Десерты я меняла осторожнее: в доме легче было отказаться от сала, чем от сладкого. Мы пекли яблочные тарты, делали вишни в горьком шоколаде, воздушный крем с апельсиновой водой и маленькие бисквиты с анисом для утреннего кофе.

Кухня стала первым местом в Эшворте, где я перестала чувствовать себя гостьей. Там меня ценили не за спасённую жизнь Рейнара и не за неизвестное происхождение, а за крепкое тесто, чистые повязки, точную руку и способность выслушать жалобу, не разнося её по всему дому.

Следующие дни Эшворт постепенно раскрывался передо мной.

Я вставала рано, завтракала в своих комнатах и спускалась в лазарет. Потом работала в саду или библиотеке, обедала с госпожой Марш и Гидеоном в малой столовой, если Рейнар принимал управляющих. Вечером иногда появлялась в общей гостиной, где Сесилия играла на клавесине, читала письма или принимала гостей из соседних поместий.

Рейнар держался так, словно нашего разговора у запертой двери не было.

Он был безупречно вежлив. Справлялся о здоровье, спрашивал, удобно ли мне в смежных покоях, присылал книги и однажды целую корзину семян из оранжереи. Но в его внимании появилась холодная, нарочитая лёгкость. Он обращался со мной как с интересной гостьей, которую намерен развлечь, а не с женщиной, державшей его за руку ночью. Только на кухне, в лазарете или в кабинете матери эта холодность иногда давала трещину, и тогда Рейнар становился опасно живым — смеялся со слугами, спорил со мной о корице и забывал, что должен держаться на расстоянии.

Иногда казалось, что он намеренно подчёркивает разницу между нашими мирами.

За обедом рассказывал о столичных балах, где один ужин стоил больше годового дохода Уиткомба. Показывал письма от герцогов и министров, не называя содержания, но оставляя на виду печати. При мне обсуждал с Гидеоном покупку нового дома в столице, будто речь шла о паре сапог.

— Ваши деревенские пациенты, должно быть, редко платили золотом, — заметил он однажды, когда лакей принёс счёт за лекарства.

— Никогда.

— И вас это устраивало?

— Пока не требовалось покупать столичный маковый сироп.