Книга Сердце проклятого принца, страница 3 – Кристин Бах

Несмотря на слёзы, у меня вырвался короткий смешок.

— Вот это наставление я запомню без труда.

— Он смотрит на тебя как кот на сливки. Не любит, а уже считает своими.

— Я ему отказала. Это не обсуждается.

— Отказ для порядочного мужчины — ответ. Для Харроу — оскорбление. Запри дверь, если снова приедет один.

Она умерла через два часа, не проснувшись. Теперь дверь действительно следовало запирать. И крышу проверить. И муку просеивать при Бреннане. Дел было столько, что хватило бы на две жизни, а у меня внезапно осталась только одна — собственная.

Люди начали расходиться после полудня. Каждый оставил что-нибудь на длинном столе под навесом: круг сыра, мешочек овсяной крупы, копчёного гуся, две связки лука, кувшин мёда, корзину яиц. Гвен принесла кусок хорошего льняного полотна.

— Это слишком дорого, — возразила я, проведя пальцами по ровному переплетению нитей. — Забери. Тебе пелёнки нужны.

— У меня ещё есть. Маменька Нора не взяла платы за роды.

— Она никогда не брала с рожениц.

— Поэтому возьми ты.

Гвен говорила тихо, но упрямство в её лице мне было знакомо. Два дня назад она родила близнецов, а уже сегодня пришла через половину леса, чтобы проводить маменьку. Спорить с такой женщиной было всё равно что объяснять каменной ограде преимущества нового местоположения.

— Хорошо. Но из половины я сошью рубашки мальчикам.

— Элиза…

— Это моё последнее слово.

— Ты говоришь совсем как она.

Гвен снова обняла меня. На этот раз я не удержалась и заплакала вместе с ней.

К вечеру двор опустел. Староста увёз складные скамьи, мужчины забрали лопаты, женщины перемыли посуду и погасили огонь под котлом. Последней ушла Марта Элмер. Перед калиткой она долго поправляла платок, потом вернулась и сунула мне небольшой полотняный мешочек.

— Здесь деньги, — сказала она прежде, чем я успела возразить. — Не милостыня. Нора помогала нам двадцать лет, и каждый дал сколько мог. Купишь соль, свечи и всё, что нужно к зиме.

— Я не могу это взять.

— Можешь. Просто не умеешь.

— Марта…

— А ещё староста велел передать: если ночью станет страшно, приходи к нам. Фина положим с младшими, тебе постелем у печи.

В её голосе не было жалости. Только простое предложение места в доме, где и без меня теснились шестеро детей, старая бабка и собака, считавшая себя седьмым ребёнком.

Я взяла мешочек.

— Спасибо.

— Вот и умница. Завтра пришлю Фина починить плетень.

— Ему восемь.

— Значит, самое время выяснить, на что годен мужчина в восемь лет.

Марта ушла, оставив меня одну среди вытоптанной травы, пустых кружек и множества подарков, которые следовало убрать до росы.

Я работала до заката. Отнесла продукты в кладовую, подвесила гуся под потолком, пересыпала яйца овсяной шелухой и проверила сыр. Один край уже начал сыреть, поэтому я срезала его, натёрла круг солью и завернула в чистое полотно. Мёд поставила на верхнюю полку, подальше от мышей и собственного желания есть его ложкой прямо из кувшина.

В доме пахло поминальным пирогом, воском и отваром, которым я всю неделю поила маменьку. Я распахнула окна, собрала простыни с её кровати и вынесла во двор. Матрас нужно было просушить, пол — выскоблить с уксусом, одежду — перебрать. Всё это я знала. Каждое действие имело смысл и порядок.

Только рука не поднималась снять с крючка её серую шаль.