Книга Сердце проклятого принца, страница 22 – Кристин Бах

— Значит, дело не в милосердии?

— Милосердием нельзя купить соль. Мне нужны яйца, мука, свечи, помощь с оградой и крышей. Людям нужно лечение. Мы меняемся тем, что у нас есть.

— А если у человека нет ничего?

— Тогда он приходит с пустыми руками.

— И вы всё равно помогаете.

— Разумеется. Но в следующий раз он принесёт хворост, починит ступеньку или посидит с чужим ребёнком. Здесь никто не остаётся должником надолго. Не из страха — из памяти.

Рейнар задумчиво провёл большим пальцем по краю стола. Мне показалось, что простая корзина яиц озадачила его сильнее серебряной застёжки в буфете.

— В местах, где я жил, — сказал он, — люди предпочитали расплачиваться золотом. Так проще.

— Для кого?

Он посмотрел на меня и не ответил.

К полудню пришёл Томас Кобб, младший сын мельника. Он привёз мешок ржаной муки и привёл за руку дочь — худенькую девочку лет шести с рассечённой бровью. Маленькая Мэг упала с лестницы, когда полезла за голубиным пером. Кровь уже остановилась, но Томас выглядел так, будто ребёнок лишился головы и только из вежливости продолжал держать её на плечах.

— Она уснёт и не проснётся, — шепнул он, пока Мэг деловито рассматривала мои ножницы. — Соседский мальчишка после падения уснул, а к утру умер.

— Мэг не теряла сознания, её не тошнило, она помнит, откуда упала. Это хорошие признаки.

— А если всё-таки…

— Тогда ты останешься с ней сегодня и разбудишь через несколько часов. Если начнёт путать слова, перестанет узнавать тебя или её стошнит — привезёшь немедленно, даже ночью.

Я говорила медленно, пока напряжение не стало уходить из его лица. Потом промыла рассечение и стянула края тонкими полосками полотна. Мэг ни разу не заплакала. За храбрость получила ложку яблочного повидла и разрешение выбрать перо из коробки маменьки.

Она выбрала самое большое — гусиное — и, уходя, торжественно сообщила:

— Голубиное всё равно было некрасивое.

Томас оставил муку и пообещал на следующей неделе перекрыть протекающий край навеса. Когда телега скрылась за деревьями, Рейнар снова вышел из-за занавески.

— Вы часто лечите детей повидлом?

— Только самых тяжёлых.

— Девочка поверила.

— Значит, средство подействовало.

Он подошёл к мешку и, прежде чем я успела остановить, подхватил его здоровой рукой. Плечи напряглись, лицо стало белым.

— Поставьте, — велела я.

— Я донесу.

— Вы сейчас разорвёте швы.

— Не разорву.

— Рейнар.

Он замер. Я впервые назвала его по имени без насмешки или вопроса. Странно, но это подействовало лучше приказа. Он поставил мешок у порога кладовой, хотя до нужного места оставалось два шага.

— Довольны? — спросил он сквозь зубы.

— Нет. Но когда я снова буду вас зашивать, вы хотя бы узнаете почему.

Я заставила его сесть и проверила повязку. Крови не было. Рана выдержала, зато на висках выступил пот.

— Вам трудно позволить другому человеку быть полезным? — спросила я, затягивая узел.

— Мне трудно лежать, пока женщина таскает мешки.

— Эта женщина притащила вас от порога до печи.

— Вы не упускаете случая напомнить.

— Я хочу, чтобы мои усилия не пропали из-за вашей гордости.

Он опустил взгляд на мои руки. Я затягивала повязку у него на боку, стоя совсем близко, и вдруг почувствовала себя неловко. Не потому, что видела его обнажённым — за три дня тело больного успело стать для меня совокупностью ран, жара и необходимых процедур. Теперь Рейнар был в сознании. Он следил за каждым движением, и в его взгляде появилось то спокойное мужское внимание, от которого собственные пальцы начали казаться слишком неуклюжими.