Книга Сердце проклятого принца, страница 177 – Кристин Бах

— Почему все в его семье так часто говорят о смерти?

Улыбка Аларика стала неподвижной.

— Все?

— Рейнар сегодня утром сказал, что намерен прожить достаточно долго для свадьбы. Вы в гостиной назвали его выздоровление воскрешением. За обедом следили, когда он коснулся груди. Что с ним происходит?

Герцог отвернулся к окну. За стеклом слуга зажигал фонари вдоль аллеи. Один огонёк вспыхивал за другим, выхватывая из сумерек падающий снег.

— Об этом должен рассказать сам Рейнар, — наконец произнёс Аларик.

— Значит, есть что рассказывать.

— У каждого рода есть болезни, старые страхи и истории, которые трудно объяснить постороннему.

— Я его невеста.

— Именно поэтому он обязан сказать сам.

В этом герцог был прав. Раздражающе и безоговорочно.

— До свадьбы, — сказала я больше себе.

— Простите?

— Рейнар обещал открыть тайну до свадьбы.

Аларик медленно кивнул.

— Тогда не стану отнимать у него право на признание.

Он продолжил путь, а я задержалась у окна. В отражении увидела, как герцог провёл пальцем по перстню. Не нервно. Скорее привычно, будто проверял, на месте ли печать. Мне хотелось верить человеку, которого любил Рейнар. Но доверие нельзя было передать по наследству.

* * *

Ужин прошёл в старой семейной столовой, которой пользовались лишь зимой. Комната была меньше парадной, стены обивали тёмным деревом, над камином висел портрет леди Элеоноры. Я узнала молодую женщину из кабинета: голубые глаза, спокойная улыбка и рука на шее огромного чёрного пса. Художник изобразил животное почти величиной с пони. Прежде я считала это преувеличением.

Теперь уже не была уверена.

Аларик выбрал место напротив портрета. За едой он рассказывал о матери Рейнара. Не торжественные истории, которые произносят на годовщинах, а небольшие, живые и совсем не подходящие безупречной даме с картины.

— Элеонора терпеть не могла вышивание, — сообщил он, разламывая хлеб. — Но при дворе считалось, что воспитанная девушка обязана украсить хотя бы одну подушку. Она вышила на ней волка.

Рейнар посмотрел на портрет.

— Эту подушку мне не показывали.

— Король приказал сжечь. Я подменил её другой и спрятал.

— Где?

— В надёжном месте.

— Аларик.

— Отдам на свадьбу.

Рейнар рассмеялся. Не привычно и коротко, а легко, почти по-мальчишески. Я редко слышала такой смех и впервые поняла, каким он был до войны, проклятия и долгих лет разочарований. Дядя тоже смотрел на него иначе — тепло, с едва заметной грустью.

Именно эта искренняя привязанность окончательно всё запутала.

После ужина мужчины сели за шахматы. Я устроилась у камина с записями лазарета, но почти не читала. Аларик играл стремительно, жертвовал фигурами и заставлял противника защищаться. Рейнар долго обдумывал каждый ход, отступал без раздражения и ждал ошибки. Через двадцать минут у герцога осталось больше фигур, зато король оказался заперт между собственной ладьёй и пешками.

— Ты всегда был неприятно терпелив, — проворчал Аларик, признавая поражение.

— Только когда знаю, чего хочу.

Рейнар посмотрел на меня. Я сразу опустила глаза к журналу. Строка о расходе бинтов неожиданно стала чрезвычайно увлекательной.

— Здесь ты, похоже, терпением не злоупотреблял, — заметил герцог.

— Девять лет — достаточный срок.

Я подняла голову. Аларик держал белого короля двумя пальцами, и на миг его лицо стало жёстким.