Книга Сердце проклятого принца, страница 145 – Кристин Бах

— Только не говори, что решил заменить садовника, — попросила я, снимая плащ. — Дверные ручки хотя бы не могут пожаловаться, если ты обращаешься с ними слишком сурово.

Рейнар опёрся на лопату и оглядел себя.

— Господин Фелпс сказал, что эта работа требует сильной спины и отсутствия обоняния. Одно из двух у меня есть.

Из-за грядки поднялась лысая голова садовника.

— Я сказал, ваша светлость, что ваше место у камина, а не в навозе.

— Именно это я и пересказал.

— Ни одного моего слова вы не пересказали.

Господин Фелпс снова скрылся за кустами, ворча о знатных людях, которые сначала лезут помогать, а потом месяц лечат простуженную поясницу. Я взяла с лавки рабочие перчатки.

— Зачем ты пришёл?

— Хотел посмотреть, куда ушли деньги, выделенные на ремонт рам.

— И нашли их в навозе?

— Пока нет. Но поиски становятся всё интереснее.

Я рассмеялась. Рейнар тоже улыбнулся и отвернулся к грядке, будто эта простая реакция застала его врасплох.

Мы работали рядом почти час. Он переносил тяжёлые корзины и маленькие ели, я связывала травы, раскладывала солому и проверяла, не появилась ли на корнях плесень. Потом мы натянули между столбиками красную ленту и подвесили к ней сушёные ломтики апельсина. Когда сквозь стеклянную крышу пробивалось зимнее солнце, они светились, как маленькие янтарные окошки. Разговор то начинался, то затихал. Впервые молчание между нами не было ни наказанием, ни защитой. Рейнар не пытался коснуться меня без причины, не смотрел с прежней вызывающей насмешкой, но я чувствовала его присутствие так остро, словно пропитанный хвоей воздух в оранжерее сделался плотнее.

Когда я потянулась за следующим снопом, наши руки встретились.

Он сразу убрал пальцы.

Прежде Рейнар непременно задержал бы ладонь, посмотрел бы на меня тем самым взглядом и заставил смутиться. Теперь он только передал мне солому.

И почему-то именно эта сдержанность заставила сердце забиться быстрее.

— Ты всегда любила возиться с растениями? — спросил он, возвращаясь к работе.

— Маменька говорила, что растения честнее людей. Если им плохо, они сохнут. Если хорошо — растут. Не притворяются из вежливости.

— Нора была мудрой женщиной.

— Она была ужасно упрямой женщиной. Однажды лечила ногу лесника и три дня не замечала, что у самой началась лихорадка. Мне пришлось спрятать её сапоги, чтобы она не ушла к следующему больному.

— Помогло?

— Нет. Она надела мои.

Рейнар тихо рассмеялся. Я замерла над пучком чабера. В первый раз я услышала его смех в своей спальне — сразу после того, как он гнался за мной от купальни, поддавшись звериному азарту. Тогда этот звук удивил и испугал. Сейчас в нём не было ни угрозы, ни торжества. Только искренняя весёлость, делавшая Рейнара удивительно живым.

— А твоя мать? — спросила я, прежде чем успела решить, стоит ли. — Она любила сад?

Улыбка погасла не сразу. Он воткнул лопату в землю и провёл большим пальцем по гладкому черенку.

— Розы. У неё был собственный розарий у восточной башни. Белые, красные, почти чёрные — из разных земель. Она могла отличить каждый сорт по запаху, даже не открывая глаз.

— Кабинет в восточном крыле тоже принадлежал ей?

— Да.

— Поэтому ты почти не входишь туда.

Он бросил на меня внимательный взгляд.

— Ты многое замечаешь.

— Не всё. Но люди часто говорят о важных вещах тем, кто стараются их не касаться.