Книга Погребённый Князь, страница 94 – Евгений Ключников

— Память — это первая рана человеческого сознания, Северин. Пока существо помнит, оно сравнивает настоящее с утраченным. Пока оно носит имя, оно отделяет себя от мира и боится собственного исчезновения. Пока любит, в душе готовится к будущей боли. Пока надеется, создаёт в воображении возможность разочарования. Вы называете это жизнью, потому что не знаете другого состояния.

— А ты?

— Я и есть другое состояние.

— Ты не лечишь их раны, помойный опарыш, ты просто стираешь их вместе с ними.

— Если раненый и рана неразделимы, разницы нет, разве ты не согласен?

Северин посмотрел на безликие фигуры. Одна из них была ниже остальных, это был ребёнок. Он держал за руку женщину, но пальцы их не сжимались. Они лишь соприкасались.

— То, что люди называют милостью Бездны — это конец всякой необходимости просить об этой милости.

— Покой, который невозможно отвергнуть, — на выдохе сказал Северин, блуждая меж безликих, — это называется властью.

— Власть существует лишь в мире тех, кто обладает индивидуальностью, в мире тех, кто устремляется от Единого, а не стремится вернуться к нему.

— Эти души лишены всякой возможности возразить тебе, белый бог. Если бы ты дал им возможность говорить, они бы сразу сказали тебе, что думают обо всём этом, — он окинул рукой пространство, окружающее его.

— Им это не нужно.

Северин усмехнулся.

— Какой удобный порядок!.. Все, кто мог бы обвинить тебя, лишены такой возможности.

— Ты думаешь, будто возможность обвинять обладает ценностью само по себе?

— Оно хотя бы доказывает, что обвинитель ещё существует и у него есть собственные устремления.

— Существование само по себе? Оно не является добродетелью, — возразило божество.

— Отсутствие существования тоже.

Безликие люди повернули головы к Северину — тысячи одинаково гладких лиц уставились на него и заговорили все разом, не взирая на то, что рты на их лицах отсутствовали. Хор голосов был оглушительно громким.

— Ты защищаешь индивидуальность, но твоя собственная наполнена болью, — сказали они, — ты даже называешь боль своим собственным именем и боишься, что без неё перестанешь быть собой. Боишься, что перестанешь существовать, ведь ты однажды уже проходил через это.

— Всё верно! — зарычал Северин, скалясь на людей, — Но я боюсь лишь конца, за которым будете вы!..

Белое пространство снова изменилось. Северин увидел площадь и день собственной казни. Она была пуста, если не считать двух фигур: один человек стоял на коленях перед серебряной чашей, молодой, с руками, связанными за спиной. На нём была разорванная княжеская одежда. Кровь стекала с рассечённого горла. Другой стоял рядом в белых одеждах. Это был Варенций. Северин наблюдал собственную смерть со стороны.

— Ты помнишь каждое мгновение этого дня, — сказала Бездна, — Холодный металл у шеи, слёзы Альрика, голос и лицо Варенция. Ты несёшь эти скорбные мгновения внутри себя и называешь их памятью, словно сохранение и культивация боли внутри тебя возвышает ее как нечто сакральное.

Палач приставил клинок к горлу живого Северина.

— Если я заберу их, эти воспоминания, что останется? — спросила Бездна.

Северин увидел, как кровь наполнила серебряную чашу. Колени умирающегося Северина ударились о камень. Лёгкие попытались втянуть воздух через разрезанное горло, мир сузился до красного пятна на белой ткани. Затем тело упало и почти сразу из него поднялась душа. Не белая нить, какой Северин видел души позднее, после возрождения в качестве вампира, а тёмная, с сохранённым лицом, яростью и страхом. Под площадью открылась Белая Бездна. Северин увидел её так, будто смотрел изнутри собственной души после смерти.