Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 398 – Евгений Ключников

— А если нет? — спросила Мирана.

Луциан повернулся к ней.

— Тогда Никон Гравер передаётся под временное удержание Гильдии как опасный самозванец, а предметы — в тройное хранение до полного совета.

— Тройное? — уточнил Саверий.

— Да. Ваше условие принято частично. Гильдия, храмовый архив и лавка. Но если Пепельный надзор заявит право изъятия, вопрос будет решаться отдельно.

— Вот оно, окно для ножа.

— Я не могу закрыть все окна.

— Тогда хотя бы не открывайте двери.

Луциан сложил вызов и положил рядом официальный ответ Гильдии.

— И ещё.

Никон напрягся.

— До слушания вы не покидаете лавку без уведомления. Не читаете новые предметы, связанные с зелёным воском, без свидетеля. Не предъявляете детские вещи публично. И не позволяете Мёртвой улице устраивать самодельный суд до ремесленного слушания.

Саверий поднял бровь.

— Последнее звучит как зависть.

— Последнее звучит как попытка не дать вашему району превратиться в пылающую помойку до того, как я успею поставить вопросы в протокол.

Никон медленно кивнул.

— Принимаю.

Мирана резко посмотрела на него.

— Ты принимаешь слишком быстро.

— Условия разумные.

— Именно это и подозрительно.

Луциан направился к двери, но задержался у порога.

— Гравер.

— Да?

— Если на слушании вы начнёте говорить языком морали, вас раздавят. Гильдия не признает слёзы вещевым доказательством.

— Знаю.

— Если начнёте говорить языком улицы, вас объявят грязным свидетелем.

— Знаю.

— Если начнёте говорить языком рынка, они докажут, что вы стали одним из них.

— Знаю.

— Тогда каким языком вы собираетесь говорить?

Никон посмотрел на стол, где лежали предметы цепочки.

— Языком оценки.

Луциан кивнул.

— Тогда постарайтесь быть точным. Нет ничего хуже для лжи, чем точный человек в неудобном месте.

Он ушёл.

Когда дверь закрылась, Саверий долго молчал.

Потом сказал:

— Ну вот. Катастрофа официально зарегистрирована.

Мирана подошла к столу и взяла ответ Гильдии.

— Два дня.

Никон кивнул.

— Два дня.

— Потом ты либо получишь право быть оценщиком без лицензии, либо тебя заберут.

— Да.

— И ты всё ещё считаешь, что это не самоубийство?

Никон посмотрел на архивную связку Райнера Фалька, на старую форму чистой пробы, на обломок пепельного прута, на карточку Ильзы Клар и на список возвращённых имён. Потом на заднюю комнату, где лежал Эдмар Ретт, всё ещё ожидающий похорон с именем. Потом на Тева и Неллу у печи, на Мирану у стола, на Саверия, который за последние дни потерял часть власти над собственной лавкой и, кажется, часть старой привычки прятаться за цинизмом.

— Считаю, что это право оценки, — сказал он. — Если они могут решать, что чисто, что опасно, что является человеком, что хламом, что свидетельством, а что мусором, значит, кто-то должен получить право спорить с их оценкой.

Саверий усмехнулся.

— И этим кем-то решил стать ты.

— Нет. Я просто уже стою на месте, где спорить больше некому.

Лавочная печать над внутренней дверью тихо щёлкнула.

На этот раз Саверий не стал ругаться.

Поздно вечером Никон сделал запись. Писал долго, потому что понимал: после этой строки назад уже не получится.

152. Принято решение ударить публичной процедурой оценки. Старый закон о праве оценки опасного предмета позволяет требовать слушания, если истинная природа предмета или цепочки предметов подтверждает угрозу городу при свидетелях.