Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 303 – Евгений Ключников

Когда последний вагон ушёл, шум не исчез сразу. Он остался в мосту, в воде, в груди. Кравцов появился сбоку, почти бесшумно, хотя человек его сложения не должен был двигаться так тихо.

— Пятнадцать минут, — сказал он. — Если он начнёт говорить загадками, перебивайте. Если скажет идти за ним — не идёте. Если назовёт вашу боль первым — вспоминаете фразу Орловой и проверяете, куда целится. Если услышите сверху шаги — падаете за опору, не изображаете героя. Если я крикну — выполняете, а не думаете.

— Вы составили целый устав для встреч с Лапшиным.

— Кто-то должен компенсировать его страсть к театру.

— Он не театрален.

— Он назначает ночные встречи под мостами.

— Справедливо.

Кравцов задержал взгляд на его руках.

— Пистолет сможете держать?

— Достаточно, чтобы не чувствовать себя совсем голым.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

— Тогда идите.

Руднев спустился к воде. Берег был скользким, трава мокрой, под ногами хрустела мелкая щебёнка. Нижняя балка темнела впереди, давя над головой тяжёлой линией. У опоры оставалось узкое пространство, куда не попадал свет. Именно там стоял Лапшин.

Он был жив.

Эта первая мысль пришла раньше всех остальных. Жив, но хуже, чем у водокачки. Истощённый, бледный, с ввалившимися щеками, с темнеющей повязкой на боку, поверх которой небрежно натянута старая куртка. Очки держались на одной целой дужке и второй, перевязанной ниткой. В руке он держал не оружие, а маленький платок, и всё равно Руднев сразу вспомнил: если снимает очки — разговор будет неприятным. Лапшин стоял, прислонившись к камню, и смотрел так внимательно, будто не он едва держится на ногах, а Руднев нуждается в осмотре.

— Вы пришли, — сказал Михаил Григорьевич.

— Вы позвали.

— Павел Андреевич раньше ответил бы резче.

— Павел Андреевич после допроса стал беречь силы.

— Нет, — сказал Лапшин. — Это удобное объяснение. Но не полное.

Руднев остановился в нескольких шагах, не подходя ближе. За спиной оставался тёмный берег, где где-то на расстоянии держал позицию Кравцов. Сверху, вероятно, Астахов уже проверял фермы. Но под мостом они были вдвоём, и ощущение прикрытия почти исчезло. Здесь существовали только вода, металл, камень и человек, знающий слишком много о прежнем Павле.

— Вы снова начали с проверки, — сказал Руднев.

— Потому что иначе придётся начать с доверия. А доверие сейчас слишком дорого.

— Вы сказали это и на водокачке.

— Значит, фраза ещё не потеряла пригодность.

Лапшин снял очки и протёр линзы, хотя в темноте это было почти бессмысленно. Движение выдало боль: правая рука дрогнула, он поморщился, потом снова надел очки.

— С вами что-то не так, Павел Андреевич.

Руднев молчал.

— Вы смотрите иначе. Не только осторожнее. Осторожность можно объяснить подвалом. Не только говорите иначе. Человека можно научить коротким московским формулировкам, если рядом достаточно долго стоит Ратников. Не только помните кусками. После побоев и страха память часто становится дырявой. Но вы одновременно забываете то, что Павел не забыл бы, и угадываете то, чего он знать не мог. Вы узнаёте места, но не помните разговоров. Смотрите на людей так, будто видите их возможную смерть раньше их поступков. И, что хуже всего, вы иногда говорите о войне как о деле, уже прочитанном до конца.