Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 366 – Евгений Ключников

Потом поднял взгляд.

— Теперь можно поцеловать жену или нужно дополнительное согласование?

Ася задумчиво прищурилась.

— Смотря как поцеловать.

— Я готов предоставить предварительный план.

— Ты неисправим.

— Но обучаем.

— Покажи.

Он поцеловал её осторожно.

Слишком осторожно для человека, который только что снова получил жену. Ася терпела примерно две секунды, потом сама потянула его за ворот свитера ближе, но сразу вспомнила о ране и остановилась.

— Бок.

— Жив.

— Не начинай.

— Болит меньше.

— Вот так лучше.

Он усмехнулся прямо у её губ.

— Можно продолжить под медицинским контролем?

— Ты испортил момент.

— Я боялся, что у нас слишком красиво.

— Не переживай, у тебя талант.

Поцелуй всё равно случился.

Уже другой. Без прежней отчаянности, без необходимости доказать, что их брак настоящий, без боли первой ночи, без страха потерять, без тени неизвестного сообщения. В нём было всё, что они прошли: злость, кровь, документы, мать, брат, ложь, уход, возвращение, смех. И ещё — что-то новое. Простое, почти невозможное для них раньше: будущее без немедленной катастрофы за спиной.

Дверь кабинета открылась ровно в тот момент, когда Дамир, забыв о боку, попытался прижать её ближе и тут же тихо выругался от боли.

Тамара Петровна стояла на пороге.

— Я, конечно, рада семейному восстановлению, но если Дамир Сергеевич сейчас разорвёт швы романтическим способом, врач обвинит меня.

Ася уткнулась лицом в плечо Дамира и начала смеяться.

Дамир закрыл глаза.

— Тамара Петровна.

— Что? Я стучала.

— Нет.

— Мысленно — торжественно.

— Вы всегда стучите мысленно в самые неподходящие моменты.

— Неподходящий момент — это когда ужин остывает. Всё остальное можно продолжить после супа.

Ася подняла голову, всё ещё смеясь.

Тамара Петровна посмотрела на её руку. На кольцо.

Ничего не сказала сразу.

Только лицо её стало мягче. Ненадолго, но стало.

— Вот теперь, — произнесла она, — можно подавать горячее.

— До этого нельзя было?

— До этого дом был в подвешенном юридико-романтическом состоянии. Это вредно для пищеварения.

Из коридора донёсся сухой голос Грановского:

— С точки зрения терминологии выражение спорное, но по существу я согласен.

— Павел Ильич, — позвала Ася, — вы что, тоже стучали мысленно?

— Я вообще не хотел быть рядом с этим разговором. Меня привлекли запахом ужина и вероятностью необходимости брачного протокола.

Дамир тихо сказал:

— Я сейчас всех выгоню.

— Нельзя, — сказала Ася. — Это уже семья.

Он посмотрел на неё.

Слово прозвучало почти случайно.

Но не случайно.

Семья.

Не та, где продают дочь, называют насилие долгом, а молчание — приличием. Не та, где мачеха стирает память под видом заботы, отец выбирает любимую девочку, а другую отправляет в чужой лес. Не та, где сестра берёт чужое, потому что боится остаться без поклонения. Эта семья была другой: невозможный раненый муж, старая экономка с диктаторскими наклонностями, сухой юрист, который появлялся в нужный момент, журналистка из прошлого, которая стала союзником, адвокат, защищающая границы, соседка с ключом от материнской квартиры, мёртвые, наконец получившие голос, и женщина, которая больше не была ничьей заменой.

Дамир услышал всё это в одном слове.

Ася увидела.

— Да, — сказала она тихо. — Семья. Но если кто-нибудь начнёт решать за меня, я уйду в мамину квартиру и заберу кота с подоконника.