Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 345 – Евгений Ключников

Но теперь эта дрожь не была слабостью. Она была признаком живого тела после слишком долгого дня. Вера спасена. Дамир жив. Кравцов ранен не физически, но по схеме. Милана продала всех и сама стала расходным материалом. А отец, наконец, решил заговорить — не из совести, конечно. Из страха. Но страх иногда заставляет трусов делать то, что не смогла сделать любовь.

Из палаты снова донёсся слабый шорох.

Ася поднялась и подошла к двери.

Дамир спал.

Она постояла на пороге, глядя на него, и тихо, почти беззвучно сказала:

— Пока ты живой, я справлюсь.

Он не услышал.

Или услышал во сне.

Она закрыла дверь очень осторожно.

Впереди была встреча с отцом.

И впервые Ася знала: она пойдёт на неё не как девочка, которую можно напугать папкой о матери.

Она пойдёт как женщина, которая уже услышала голос матери — и свой собственный тоже.

Отец выбрал место сам.

Разумеется, он попытался выбрать.

Виктор Сергеевич Лебедев вообще всю жизнь пытался выбирать места, формулировки, свидетелей, паузы и даже освещение так, будто контроль над обстановкой равен контролю над правдой. Он предложил встретиться в его загородном кабинете — “спокойно, без посторонних, в семейной обстановке”. Ставицкая ответила сухо: “Нет”. Он предложил закрытую переговорную в одном из старых клубов, где его знали много лет и где официанты умели исчезать ещё до того, как их просили. Грановский сказал: “Нет”. Он предложил приехать к Асе в квартиру её матери. На этот раз Ася сама ответила: “Никогда”.

В итоге место выбрали они.

Не дом Воронцовых, не квартира матери, не больница, где Дамир под присмотром врачей пытался убедить всех, что ранение — это временная административная неприятность, и где Тамара Петровна терроризировала медперсонал полезной едой. Встречу назначили в маленьком офисе Ставицкой — не главном, не представительском, а резервном, на втором этаже старого здания рядом с нотариальной конторой и бухгалтерской фирмой. Комната была простая: стол, четыре стула, камера под потолком, окно во двор, в котором стоял мусорный контейнер и рос кривой клён. Ни мрамора, ни фамильных портретов, ни тяжелой мебели, за которой отец мог бы смотреть на неё сверху вниз.

Ася настояла, что войдёт одна.

Ставицкая спорила ровно семь минут. Грановский — одиннадцать. Тамара Петровна, узнав об этом по телефону, сказала, что мужчины и юристы вечно путают “одна в комнате” и “одна в мире”, после чего велела передать Асе термос и шарф, потому что “семейные суды всегда сквозят”. Дамиру не сказали сразу, пока врач не разрешил ему сидеть без попыток вставать. Но, конечно, он узнал. Дамир Воронцов вообще был человеком, который мог лежать после ранения под капельницей и всё равно собирать информацию из воздуха, взглядов медсестёр и слишком длинных пауз Артема.

Он позвонил за час до встречи.

Ася сидела в машине Ставицкой у офиса, держа на коленях блокнот. На пальце по-прежнему не было кольца. В сумке лежала копия маминой записки, телефон с включенной защищенной записью, маленькая ручка и лист вопросов, который она составляла всю ночь. Не “почему ты так со мной поступил?”. Не “любил ли ты меня хоть когда-нибудь?”. Не “как ты мог?”. Эти вопросы она много лет носила внутри, и каждый из них делал её меньше. Сегодня она написала другие.