Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 339 – Евгений Ключников

Дамир был жив.

Эту фразу ей повторили уже несколько раз. Медик на месте. Врач в приёмном отделении. Артем, который с каменным лицом ходил по коридору от окна до двери и обратно. Грановский, успевший приехать в больницу с папкой документов, как будто даже кровопотеря его клиента нуждалась в приложениях. Ставицкая, сидевшая рядом с Асей и молча державшая телефон, на который каждые десять минут приходили новые сообщения по Вере, Кравцову, Мельникову, задержанным и официальной фиксации операции.

Дамир был жив.

Пуля — если это была пуля, а не осколок после выстрела, врачи пока говорили сухо и не давали красивых слов — прошла по касательной, но глубже, чем сам Дамир пытался представить всем на месте. Бок, кровь, поврежденные мягкие ткани, шов, потеря крови, обезболивание, наблюдение. Не смертельно. Не критично. Не в сердце, не в лёгкое, не в живот. “Повезло”, сказал врач.

Ася едва не рассмеялась ему в лицо.

Повезло.

У них всё теперь называлось повезло, если человек не умер. Похитили Веру, но нашли живой — повезло. Дамир получил ранение, но не критичное — повезло. Мама оставила диктофон, который пролежал одиннадцать лет — повезло. Рустам не успел спасти их обеих — не повезло. Елену успели убить раньше, чем она вывела дочь — не повезло. Жизнь превращалась в бухгалтерию спасённых и не спасённых, и кто-то невидимый, кажется, всё время считал неправильно.

Веру увезли в другое отделение — обследовать после похищения, ушиба, обезвоживания и удара по голове. Она уже успела дать короткое первичное объяснение Ставицкой и Грановскому, а потом врач велел всем выйти, потому что журналистка-расследовательница, даже если смотрит на санитаров так, будто собирается взять у них показания, всё-таки не железная. Перед тем как дверь закрылась, Вера поймала взгляд Аси и сказала хрипло:

— Он не сорвался.

Ася сначала не поняла.

Потом поняла.

Вера говорила о Дамире. Не о спасении. Не о себе. О том самом, главном: он не стал чудовищем, которого для него приготовили. Почти стал, подошёл к краю, но удержался. Они удержали. И, может быть, именно поэтому сейчас у Кравцова не было удобной записи, где Дамир Воронцов врывается на частную территорию, избивает людей, угрожает, ломает. Была другая запись: похищение, фургон, задержанные, Вера живая, нападение на Дамира, оружие у охраны. Не идеальная юридическая картинка, но уже не та, которую хотел серый юрист.

— Он не сорвался, — повторила тогда Ася.

И вдруг почувствовала, что если сядет, то не встанет.

Теперь она сидела.

На пластмассовом стуле в коридоре. В шарфе Надежды Павловны, который так и не сняла. С руками, сжатыми на коленях. Без кольца. С телефоном, который молчал, потому что Дамир был под обезболивающим и не мог писать ей свои невыносимые короткие сообщения вроде “жив” или “не драматизируй”. Она думала, что если он очнётся и скажет “царапина”, она ударит его чем-нибудь больничным. Например, стойкой для капельницы. Или Грановским, если тот окажется достаточно близко.

— Анастасия Викторовна, — сказал Павел Ильич, подойдя к ней с бумажным стаканчиком кофе.

— Если вы сейчас скажете, что ранение Дамира Сергеевича открывает новые процессуальные возможности, я вас возненавижу.

Грановский замер.

Потом поставил стаканчик рядом с ней на подоконник.