Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 253 – Евгений Ключников

— Но ты говоришь так, будто жизнь — это пауза между правильно оформленными последствиями.

Он посмотрел на нее с горькой усмешкой.

— Возможно, последние годы так и было.

— А сейчас?

Пауза.

Дамир смотрел на нее, и в этой паузе было слишком много ответа.

— Сейчас сложнее, — сказал он.

— Почему?

— Потому что раньше, если бы меня убили, это было бы плохо, но понятно. Павел продолжил бы дело, Тамара Петровна сожгла бы половину города морально, Артем сделал бы то, что нужно, Рустам... — Он остановился. — Рустам все равно уже мертв. Моя смерть была бы частью той же старой линии. Неприятной, но логичной.

Ася почувствовала, как холод снова идет по коже.

— Не говори так.

— Ты просила правду.

— Не эту.

— Другой нет.

Он поднялся.

Теперь в его лице не было ни юридической собранности, ни раздражения. Только усталость и страх, который он почти не умел показывать.

— А сейчас я боюсь не смерти.

Ася не дышала.

— А чего?

— Что тебя убьют за мою правду.

Слова упали между ними так тяжело, что вся предыдущая ссора на секунду потеряла звук.

Дамир продолжил, уже глуше:

— За мои документы. За мою фамилию. За мою попытку вернуть Рустама из грязи, в которую его затолкали. Да, твоя мать тоже в этой правде. Да, твой отец и Лариса сделали тебя частью этого задолго до меня. Я знаю. Но если рядом со мной ты становишься целью сильнее, если сообщение приходит мне — “хочешь, чтобы жена жила”, — то как мне не строить конструкции? Как мне сидеть и ждать, пока они решат, что тебя проще убрать, чем запугать? Я не боюсь умереть так, как боюсь однажды получить звонок, где мне скажут, что ты тоже “не успела”.

Ася закрыла рот рукой.

Потому что теперь гнев уперся в то, что не мог разбить.

Вот она, правда под пунктом договора. Не активы. Не стратегия. Не наследственная конструкция. Страх. Не за себя — за нее. Но не мягкий, не светлый, не красивый. Страх человека, который уже получал звонок из больницы, уже хоронил брата, уже слышал, как из мертвого делают виноватого, и теперь видит, как рядом с ним появляется женщина, которая стала не только участником расследования, но и человеком, которого он не может позволить превратить в новый рычаг.

— Я не твоя правда, — сказала она наконец. Голос дрожал.

— Знаю.

— Не только твоя.

— Знаю.

— Мама оставила это мне тоже. Рустам шел к тебе, но мама писала мне. Отец шантажировал меня. Лариса стирала мою мать. Милана била по моей ране. Я не оказалась рядом случайно.

— Знаю.

— Тогда не говори “за мою правду”, будто я просто стою рядом с твоей войной.

Он медленно кивнул.

— Ты права.

— И не делай из моего возможного убийства оправдание для того, чтобы решать вместо меня, как мне жить.

Его лицо дернулось.

— Я не...

— Делаешь. Потому что боишься. И я понимаю, почему. Но если ты начнешь защищать меня так, что от меня ничего не останется, они тоже победят.

Он молчал.

— Я не хочу умирать, Дамир. И не хочу, чтобы ты умер. Я не хочу быть героиней посмертного фонда, вдовой по плану или женщиной, которой оставили активы как замену будущему. Я хочу жить. Не когда все закончится. Не после суда. Не после мести. Сейчас. С тобой, если ты не будешь каждые два дня превращать заботу в юридическую мину под наши ноги.

Это было почти признание.

Не полное. Не гладкое. Не то, что произносят при свечах, когда вокруг нет угроз и флешек с чужими смертями. Но их жизнь уже не давала им идеальных мест для признаний. Они признавались среди договоров, скандалов, сообщений с угрозами, брачных приложений и старых документов. Как умели.