Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 189 – Евгений Ключников

Она даже дышать не сразу вспомнила.

Фраза была не признанием в любви. Нет. Они были слишком далеко от этого слова, слишком близко к преступлениям, папкам, мертвым, старым шрамам. Но она была честнее, чем любой поцелуй, который мог случиться минуту назад. Хотеть не только правды. Для человека, который пять лет строил жизнь вокруг правды о брате, это звучало почти как предательство собственного траура.

Ася медленно села обратно на лавку.

Сил стоять больше не было.

— Вы невыносимый, — сказала она хрипло.

— Да.

— И благородный в самых раздражающих местах.

— Это не благородство.

— А что?

— Страх однажды стать человеком, которому вы перестанете верить.

Она посмотрела на него снизу вверх. Огонь делал его лицо резким и теплым одновременно.

— Я злюсь.

— Знаю.

— Не потому, что вы остановились. Хотя и поэтому тоже. А потому что впервые я хотела не отстранения. Хотела сама решить. И мне кажется, вы отобрали у меня даже эту попытку.

— Я не хотел.

— Но сделал.

— Да.

Он не спорил. И это снова было почти невыносимо.

— Тогда запомните, — сказала Ася. — Если когда-нибудь между нами что-то случится, это будет не потому, что я благодарна, испугана, согрелась у печки или не умею отличать выбор от слабости. Это будет потому, что я решила. И вы не будете решать это за меня второй раз.

Дамир смотрел на нее долго.

Потом кивнул.

— Запомню.

— Хорошо.

— А вы запомните другое.

— Что?

— Если я остановлюсь, это не всегда означает, что я не хочу.

Она сглотнула.

— Это я уже поняла.

Он сел напротив. Не рядом. Между ними снова появилась печь, стол, огонь, расстояние. Не огромное, но достаточное, чтобы они оба могли выжить в остатке ночи.

Некоторое время они молчали.

Потом Ася сама подняла пальто и снова укрылась. Не демонстративно, не обиженно. Просто в домике было холодно, а гордость плохо греет. Дамир заметил, но ничего не сказал. За это она была ему почти благодарна.

— Расскажите еще про Рустама, — сказала она спустя несколько минут. Голос звучал устало, но ровно. — Что-нибудь не про смерть.

Дамир посмотрел на нее, и в его взгляде появилась тихая благодарность за смену темы, которую он не стал озвучивать.

— Он ужасно пел, — сказал он.

Ася моргнула.

— Что?

— Рустам был уверен, что у него хороший слух. У него не было слуха вообще. В машине он пел так, что Артем однажды остановился и сказал, что дальше поведет только если мы выберем: авария или музыка.

Ася рассмеялась. Негромко, но настоящим смехом.

И дальше ночь стала другой.

Они говорили долго. О Рустаме, который приносил домой бездомных щенков и каждый раз клялся, что это последний. О матери Аси, которая в детстве учила ее различать запахи трав и говорила, что жасмин пахнет вечером, даже если на дворе утро. О Тамаре Петровне, которая однажды выбросила из дома трех пьяных партнеров Воронцовых до приезда охраны. О Милане, которая в пятнадцать лет устроила истерику из-за платья, и Ася тогда впервые поняла, что красота может быть формой власти. О Дамире, который в юности сбежал с экзамена, потому что Рустам сломал руку, упав с велосипеда, хотя потом неделю делал вид, что просто случайно оказался рядом с больницей.

Они не становились счастливыми от этих разговоров. Но становились объемнее друг для друга. Не функция, не роль, не подменная жена и не Отморозок. Люди. Со смешными, больными, глупыми, живыми подробностями.