Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 153 – Евгений Ключников

— Мне нужно переодеться, — сказала она.

— Да.

— И вам, наверное, нужно... не знаю. Не срывать повязку зубами.

Он посмотрел на нее.

— Тамара Петровна?

— Да.

— Предательница.

— Она совесть дома. Ей можно.

— Не говорите ей это. Начнет злоупотреблять.

— Она уже.

Дамир почти улыбнулся.

Почти — но теперь этого было достаточно.

— Спокойной ночи, Анастасия.

— Спокойной ночи, Дамир.

Она пошла к своей комнате, но у двери остановилась и обернулась.

Он все еще стоял у окна. Не у темного крыла. Не у закрытого коридора. У окна, где падал свет. Пальто осталось на кресле, снег на его волосах давно растаял, лицо было усталым, но уже не таким пустым, как в машине. Может быть, разговор не вылечил. Тамара Петровна права: такое не лечат словами. Но повязка, кажется, осталась на месте.

Ася вошла к себе и закрыла дверь.

Не заперла сразу.

Сначала прислонилась к дереву спиной и посмотрела на свое запястье. Синяк действительно был маленький. Завтра, возможно, станет темнее. След от того, как она удержала его. Или как держалась сама. Странный знак временного союза.

Она сняла платье, переоделась в домашнюю одежду, долго сидела перед зеркалом, вынимая шпильки из волос. Пряди падали на плечи, лицо без макияжа снова становилось ее, усталым, бледным, настоящим. Серебристая броня лежала на кресле, и теперь без нее Ася не чувствовала себя голой. Это тоже было изменением. Может быть, небольшим. Но важным.

На столе лежал телефон.

Она взяла его и открыла диалог с отцом. Последнее сообщение все еще было там: “...в папке есть не только документы о твоей матери, но и то, что Воронцову будет очень интересно узнать о тебе”.

Раньше эти слова вызывали панику. Теперь — страх, да. Но не одиночный. Между ней и этим страхом теперь стояло обещание: “Я найду папку”.

Не спасение.

Не гарантия.

Действие.

Ася открыла список и написала:

“Дамир знает, что отец шантажировал меня мамой. Я сказала. Он обещал найти папку. Мы договорились о временном союзе. Условия: не шпионить, не скрывать важное, не решать друг за друга, не лезть в закрытое крыло одной. Он боится своей ярости. Я боюсь папки. Оба боимся правды о мертвых”.

Она остановилась.

Потом добавила:

“Он не виноват в том, что его можно ранить. Я тоже”.

Последняя фраза оказалась самой трудной.

Ася долго смотрела на нее, потом положила ручку и только теперь повернула ключ в замке. Не потому, что боялась Дамира. Скорее потому, что дверь с ключом больше не была символом ужаса. Она стала границей, которую можно закрыть самой — и открыть самой, когда придет время.

Ночью ей снился не Кравцов и не Милана.

Ей снился темный коридор, портрет Рустама и синяя папка на столе, которую кто-то держит рукой. Она не видела лица этого человека, только запястье — тонкое, женское, с часами на кожаном ремешке. А потом поняла, что это не рука отца.

Это рука матери.

И мама во сне не плакала, не просила ее остановиться, не умоляла защитить память.

Она просто сказала:

— Найди не то, что он прячет. Найди то, что я не успела отдать.

Ася проснулась до рассвета, с бешено бьющимся сердцем.

За окном серел лес.

В доме было тихо.

Но где-то внизу, за закрытой дверью кабинета, уже горел свет.

Свет под дверью кабинета горел еще до рассвета.

Ася увидела его не сразу. Сначала проснулась от собственного сна — резкого, обрывочного, такого ясного, что несколько секунд не могла понять, где заканчивается ночная картинка и начинается комната. На столе, рядом с лампой, все еще стояла фотография матери. За окном серел лес, мокрый от предутреннего тумана. В доме было тихо, но не мертво: где-то в глубине стен вздыхали трубы, под полом едва слышно проходило тепло, за стеклом скользнул по ветке комок снега и упал вниз мягким, почти неслышным ударом. Ася лежала, не двигаясь, и смотрела в потолок, пока слова из сна снова и снова проходили внутри, как строка, которую невозможно стереть.