Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 110 – Евгений Ключников

Ася кивнула.

— Может быть, поэтому отец боится вас.

— Нет, — сказал Дамир. — Ваш отец боится не меня.

Она замерла.

— А кого?

Он посмотрел на темную папку на столе.

— Того, кто когда-то мог остановиться. И не остановился.

Она хотела спросить еще, но он уже отвернулся к окну, давая понять: на сегодня хватит. Не грубо. Но окончательно.

Ася вышла из малой библиотеки и поднялась к себе.

В комнате все было на месте: телефон, договор, карта, фотография матери, список. Она села за стол и открыла заметки. Пальцы дрожали, но теперь не от паники, а от ощущения, что она держит край огромной ткани и впервые видит рисунок, хотя большая часть еще скрыта в темноте.

Она написала:

“Рустам погиб в аварии. Дамир уверен — убийство. Северный проект. Земля. Поддельные разрешения. Исчезнувшие записи. Водитель грузовика умер. Отец вывел активы. Мама была на фото рядом с Рустамом и отцом. У мамы в руках папка. Лариса знала маму до брака с отцом. Фонд мамы мог быть связан с социальной частью проекта. Дамир знает больше, но не все. Он не доверяет мне. Я тоже не доверяю ему. Но он не соврал, когда сказал, что боится”.

Она остановилась.

Потом ниже добавила:

“Я знаю меньше, чем должна. Но уже больше, чем им безопасно”.

И впервые это “им” относилось не только к Лебедевым.

Оно относилось ко всем, кто когда-то стоял на фотографиях рядом с улыбающимся Рустамом Воронцовым и живой Еленой Лебедевой, не зная — или делая вид, что не знает, — что этот кадр однажды станет началом войны для их детей.

Ася почти не спала.

Не потому, что дом снова скрипел по ночам. К этому она, как ни странно, начала привыкать быстрее, чем ожидала. Старые стены вздыхали, трубы в глубине особняка глухо постукивали, ветер проходил по саду и задевал ветви за стеклом, где-то далеко, возможно в закрытом крыле, иногда раздавался одиночный звук, после которого хотелось поднять голову и прислушаться. В первую ночь все это казалось признаками угрозы, будто дом, как живое существо, ходит вокруг ее комнаты и выбирает, с какой стороны начать. Теперь же звуки обрели почти бытовую логику. Дом был старый. Дом был большой. Дом помнил слишком много. И если у памяти есть голос, он наверняка похож именно на скрип дерева в темноте, когда живые пытаются заснуть, не договорив с мертвыми.

Но Ася не спала из-за фотографии.

Она закрывала глаза — и видела Рустама на портрете. Светлая рубашка, лицо, еще не испорченное знанием близкой смерти, взгляд человека, который верит, что мир не сломается окончательно, если достаточно внимательно смотреть, где его пытаются надломить. Потом — маленькая фотография в серебряной рамке. Рустам и Дамир у воды. И на заднем плане, почти в стороне, почти случайно, но все же слишком ясно: отец и мама. Мама с папкой. Мама, о которой ей говорили, что она почти не касалась делового мира Лебедевых. Мама, которую отец теперь использовал как угрозу. Мама, которая на снимке выглядела не женой при муже, не украшением светского мероприятия, а человеком, несущим что-то важное.

К утру эта фотография стала не изображением, а занозой под кожей. Ася поймала себя на том, что мысленно увеличивает ее снова и снова: папка в маминых руках, поворот головы, расстояние между ней и Рустамом, отец рядом, но будто не рядом, его бокал, его улыбка, слишком светлая атмосфера вокруг людей, чьи дети потом будут сидеть по разные стороны брачного договора. Она пыталась вспомнить, говорила ли мама когда-нибудь фамилию Воронцовых дома. Нет. Или да? Детская память была ненадежной. Она хранила не факты, а запахи, интонации, обрывки фраз. “Не сейчас, Ася, мама устала”. “Это папины дела”. “Когда-нибудь ты поймешь”. Сколько раз взрослые произносят “когда-нибудь”, не собираясь на самом деле давать этому дню наступить?