Книга Фея и Тот Самый Один, страница 86 – Наталия Романова

Леонид легко встал, приподнимая Фею, дурея от близости желанного тела, такого податливого, созданного для него, по личному лекалу, со всеми выпуклостями, ложбинками, мягкостями, горячностью, запахом духов, косметики, сладкой ноты чего-то особенного, индивидуального, дурманящего абсолютно, сносящего терпение, как девятибалльная волна утлое судёнышко.

Донёс вожделенную ношу к дверям спальни Феи, благо хорошо ориентировался в квартире, открыл одним движением, сделал несколько шагов к кровати, осторожно, как самую ценную реликвию уложил поперёк постели, навис сверху, разглядывая то, что предстало взору. Пожирал глазами, пока ещё оставались силы на эстетическое удовольствие, не снесло волной откровенной похоти, которая плескалась, билась, прорывалась сквозь кордон самообладания.

Фея откинула шею, показывая всю беззащитность, которая таилась в этом хрупком создании. Ярёмная ямка манила сердцебиением, изящная линия ключиц сводила с ума.

Потянул край футболки, приподнимая одновременно ткань и доверчиво открывающееся тело, стянул по рукам, отбросил в сторону, глянул на то, что видел.

Идеальная, Фея была совершенной, бесподобной. Божественная грудь, прикрытая нежным кружевом, созданная природой именно такой, какую Леонид представил бы, если задумался об идеале. Не большая, не крошечная, упругая, с острыми сосками и аккуратными ареолами, созданная, чтобы осыпать поцелуями, ласкать, любить.

Тонкая талия, гладкий, плоский живот, подрагивающий пупок – всё создано специально, чтобы сводить с ума, лишать воли.

Перевёл взгляд к лицу. Чувственный рот приоткрыт, срывалось рваное дыхание, ресницы трепетали, откидывая тень от ночника у изголовья. Нежный румянец, проступающий даже сквозь слой косметики, какое-то неясное сияние вокруг, не иначе волшебное.

— Фея, посмотри на меня, – попросил он.

Оставался один-единственный вопрос, который был важен для Леонида. Он не ждал любви в ответ, знал, что добьётся взаимности во что бы то ни стало, не надеялся, что Фея полюбила его так же вдруг, как он её, но одно оставалось неизменно важным.

С кем сейчас его Фея в постели? С Одиным, Тем Самым, или с Лёвой – соседом, неплохим, в общем-то приятным парнем, пусть и загруженным работой по самое горло?

— Ты со мной, потому что я могу прооперировать Мишу? – шепнул он.

— Потому что ты художник и любишь сырники, – тихо, после минутного молчания, ответила Фея. – И потому, что мне почти всегда страшно, а с тобой – никогда.

Признание не в любви, не в привязанности, но Леонид понимал, что во многом большем, неисчислимо более важном, чем вся страсть мира, вместе взятая. Для его Феи – так точно.

Он, наконец, сделал то, что хотел больше всего на свете, грезил этим, засовывал на дно души, погребая под спудом более срочных, важных дел. Одним движением снял с себя футболку, оставшись в одних брюках, накрыл своим телом Фею и прикоснулся губами к губам. В первую миллисекунду Фея вздрогнула, он обхватил ладонями лицо, шепнул:

— Т-ш-ш-ш, это я, – провёл кончиком языка по чуть подрагивающим губам.

Фея всхлипнула в ответ, открыла на мгновение глаза, посмотрела расфокусированным взглядом, закрыла снова и ответила на поцелуй, отправляя терпение Леонида в края, о существовании которых он не ведал до сего момента.