Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
Марина растеряно улыбалась. Пытаясь увильнуть от скользкого, но попала в еще более скользкое — и думай теперь, как завершить беседу. — Интересно было бы узнать историю вазы. Кто ее сделал. И зачем? — Чуть ли не сам Чжу Юцзянь, последний богдойский царь, одарил некогда этой вазой одну из своих любовниц. — И поднял палец. — Любовниц! Опять он гнет свою палку. Смотрела на него с досадой, не зная, что ответить, но тут из дверей зала появился Иосиф, остановился, нервно оглядываясь: почти обрадовалась ему. Завидев их, Бродский заспешил — с улыбкой радости, но и тревогой во взгляде. — Ты все-таки пришла! Сказал с преувеличенной бодростью. Грубовато втиснувшись между ними, мазнул Марину в щеку поцелуем — без страсти, скорее как пес, решивший пометить свою территорию: — О чем щебечете, пташки? По нему было видно — не ожидал застать их вдвоем. Быстро взглянув на Бобышева, с нарочитым весельем, Марина ответила: — Вот, Ося, любуемся искусством мастеров востока. Иосиф искоса обдал Бобышева злым взглядом: — Эти мастера давно мертвы. — Но их искусство живо до сих пор, — с некоторым вызовом парировал Дмитрий. — Правда? — Бродский иронически взглянул на вазу. — Ты про этот древний писсуар? — Писсуар? — вскипел Бобышев. — Да над этакой вазой несколько человек могли трудиться год. — Прости, Деметр, но звучит почти похабно… — Почему же? — Ваза — как женщина, а если над ней корпят несколько мастеров… Это уже оргия какая-то! Марина почувствовала, что должна вмешаться: — Мы пытались понять, что означает надпись на этой вазе, — мягко сказала она. Бродский бросил взгляд на сосуд: — Перевели? — Нет. Почти не глядя на китайские символы, Бродский озвучил с ходу: — «Почуявший ветер перемен должен строить не щит от вихря, но ветряную мельницу». — С торжеством взглянул на Бобышева: — Тут и расшифровывать-то нечего. — Это что, шутка? — встрепенулся тот. — Ты ведь не знаток китайского? Иосиф ухмыльнулся: — Деметр, надпись здесь тебе переведет даже гардеробщик. Если его попросить, конечно. — Смягчившимся взглядом окинул друга. — Кстати, Борух нас заждался, так что, камрады, в путь. Публика уже собралась, неистовствует, жаждет моих гениальных стишков, а также, — насмешливо глянул на Бобышева, — крови моих могучих соперников. Затем обернулся к Марине: — Ты ведь не уйдешь? Похлопаешь нам с какой-нибудь галерки, да? Спросил, будто был не уверен, увидит ли он ее в зале. Увидит ли сегодня вообще. Посмотрела на него недоуменно: — Ну раз я пришла… Пожав плечами, взглянув еще раз на Бобышева, колко напомнил: — Но ведь не собиралась. Верно? 8. Зал выступлений Института стран Азии размещался в одной из бывших гостиных Ново-Михайловского дворца. На публичных мероприятиях Марина предпочитала забиться, как в ракушку, в какой-нибудь уголок. Войдя в помещение, Бродский указал на узкое пространство слева от дверей, рядом с окнами, выходящими на Неву: «Там что-то вроде местной галерки. Тебе будет удобно». В закутке было малолюдно вследствие очевидного неудобства для зрителя — сцена отсюда казалась меньше, чем есть. Но Иосиф был прав — именно здесь, за спинами остальных, словно бы на задворках предстоящего события, невидимая и неслышимая никому, она чувствовала себя комфортнее всего. Когда-то одни высокородные особы в этих стенах принимали других, звучали учтивые, и должно быть, полные двусмысленностей речи — вроде их с Бобышевым разговора… Но в новую эпоху дворцовая комната была по-простому заставлена серыми рядами марширующих стульев. Стилистика советской мебели странно сочеталась с тяжелым византийским стилем помещения. Стены, обитые ореховыми панелями, когда-то выкрашенными в пурпурно-багряный цвет, но потемневшие от времени до черноты. Багровый потолок с лепниной, позолота которой истаяла в веках. Мраморный камин с претензией на роскошь, в глубине которого, за решеткой, даже издали угадывался толстый слой пыли — в последний раз пламя разжигалось, несомненно, еще до революции. |