Книга Бродский, Басманова, третий, страница 57 – Рамиль Халиков

Ответила почти с болью, со стоном:

— Анна Андреевна, не понимаю. Совсем. Это так дико. Всякий стремится к счастью, а значит и рожден для него. Зачем же ему беда?

— Как знаете, как знаете, — сказала старуха, как бы окончательно отстраняясь от разговора. Но по лицу ее все бродили тени невысказанного. Несколько раздраженно подвела итог:

— Вам с ним жить. Вам решать!

И, конечно же, их разговор был еще не окончен. Он был как камешек, что скатился и завис на краю бездны — бездны острого спора — собеседницы замкнулись в себе, понимая, впрочем, неизбежность прыжка в глубину. Ахматова окунулась в бумаги, просматривая их с нарочитым вниманием. Марина погрузилась в размышления: столкнувшись с ее отпором, поэтесса не прояснила мысль до конца. Может, это и хорошо? Так ли нужно выяснять?

— Все же, Анна Андреевна, я вас не вполне понимаю. Что вы требуете именно от меня?

Ахматова с достоинством отвлеклась от бумаг, взглянула с ноткой презрения:

— Вы зрелая девица двадцати семи лет.

— Двадцати пяти.

— Двадцати пяти. Что вы собираетесь ему дать?

— То, что и любая женщина. Хочу сделать его счастливым. Дать ему семью. Родить ребенка…

Ахматова саркастически рассмеялась.

— Вот именно. Вы собираетесь, видите ли, окунуть его в счастье. Более ужасного признания слышать мне не приходилось! Милая, — она впервые и как-то неприятно назвала ее этим словом, — да ваши любовные потуги лишь погубят Иосифа, понимаете? Семейные радости только усыпляют талант, поймите же это наконец. Вы действительно жаждете дать поэту что-то важное? Так пусть это будет боль!

— Анна Андреевна, я не понимаю, о чем вы просите. Даже представить не могу.

— Дайте ему любовную драму! Лучше всего поэты пишут о любви, да еще о войне. Дайте ему вечную войну. Любовную войну! Дайте ему опереться на горящую почву страданий, пусть он пустит в ней корни — да, для него это будет тяжело, почти невыносимо. Но это та почва, что единственная может стать опорой и даже трамплином его судьбы. И лишь тогда, вот увидите, лишь тогда он сможет вознестись ввысь.

— Но ведь он человек. А значит, избегает страданий!

— А ваше семейное счастье — для поэта болото. Тина непролазная.

За разговором Марина не переставала вести рисунок, нанося портрету поэтессы быстрые, расчетливые уколы карандашом. Но на этих словах собеседницы она окончательно отложила свое мелкое орудие, отступила от мольберта, опасливо посматривая на двух Ахматовых — недорисованную и живую.

— Вы не правы, — сказала, горячась, обращаясь, скорее, к портрету: живая смотрела на нее прямо, пересекаться с нею взглядом было больно. — Нет, нет, нет! Простите, что вынуждена буду сказать, вы старше, вы гений, а я кто? Но я должна: вы возмутительно неправы. Да, слыхала, что-то подобное вы говорили и раньше. Но неужели поэт обязательно должен быть, как вы настаиваете, оборван, бос, несчастен?

— Именно. Хорошему поэту необязательно чтить манеры. Но вот что обязательно — он должен обрести и носить на себе клеймо беды. Оно, как бы лучше выразиться, должно буквально на нем воссиять!

— Беды?!

— Да. Беды. Что для обывателя является бездной — для поэта словно небо. Бездна его истинный исток. Оттого-то они мечутся от беды к беде, режут себе вены, пьют беспробудно, живут так, словно жаждут накликать себе несчастий.