Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
То-то будет для него новость. Сразу решила, что ничего ему говорить не будет. Наслаждалась этим новым чувством в одиночку. И наверное, ждала какого-то момента, торжественного, может быть, особого — ну не вываливать же это на него буднично, за ужином… О, нет-нет, только не за ужином, не в будний день, и не вот так банально. Это должен быть день особый, памятный! Но и сама еще не понимала, какой… А вообще, свадьбы хотелось — майской. Маяться всю жизнь не боялась — ох уж эти мещанские предрассудки. Но хотелось вот этой ясной прозрачности воздуха. Хотелось тепла: уже настоящего, но еще первозданного. Тепла, только-только нахлынувшего на город — а не того обрыдшего, как это бывает летом. Когда с благодатью впитываешь в весенний день солнечный жар всей кожею, уверенно понимая, что щедрости светила в этот год будет еще много. Хотелось синего неба над головой, хотелось какой-то вьющейся под ветром фаты… Хотя нет, не будет этой глупой фаты. Не знала ничего о своем наряде, не думала еще, но фаты — мещанство! — точно не будет. Не знала еще, когда ему скажет, но знала другое — в следующий год, в мае, они поженятся. Но прежде, прежде — должен быть момент. Это будет какой-то особенный день. Будет порыв. Искра — пьянящая, бьющая в голову. Бросится к нему. Захочется обнять. Вот тогда-то и скажет ему заветное «да» — но пока сама даже не знает, когда будет этот день… Вот как было у них с Иосифом. Непросто. Многослойно. И как это объяснить своей собеседнице? Да и надо было ли? Сказать ли ей что-то вроде «я еще не готова»? Стояла, обдумывала, подбирала слова… Киселева поняла это, кажется, по-своему: — Не думала, что скажу это про своего Яшу, но должна, должна сказать… Сделала паузу и огорошила Марину: — Зря вы сюда приехали! — Это почему еще? — Опасайтесь Виньковецкого! Нет, правда. Знаешь, какие он мне стихи читает? — Нет. — Вот, послушай! Маленькая Дина встала в позе чтеца, красиво сложила ручки на тулупе, и прочла с выражением: Как хорошо, что некого винить, как хорошо, что ты никем не связан, как хорошо, что до смерти любить тебя никто на свете не обязан. Как хорошо, что никогда во тьму ничья рука тебя не провожала, как хорошо на свете одному идти пешком с шумящего вокзала. Дочитав, посмотрела на нее почти с обидой: — Ну, каково? — Кто их написал? — Да Иосиф же твой! Иосифа цитирует! Мне уже двадцать пять! Почтенная старая дева, все подруги — с детьми. К родителям в деревню спокойно приехать не могу — все с вопросиками, когда, Динка, когда? И ответить мне им нечего. Я замуж хочу! А он мне в ответ вот такие стихи читает. На Иосифа кивает… — Но ведь любит? Заговорила страстно: — Говорит, что да. Да! И еще раз «да». Но терять «сердечную свободу» свою — не желает. Мол, не хочет разделять, как собственную кожу, ни с кем свою судьбу. Твердит, что человек должен охранять себя — стремиться ввысь. Я отвечаю ему — и куда? Один? Всегда один? А он мне — не хочет, мол, привязываться ни к одному лицу, будь оно самым любимым-разлюбимым. Хочет независимости для себя — и хоть трава не расти. И почти сразу схватив ее за руку и уцепившись крепко, горячо зашептала: — Поговори с ним, Марин? Может он тебя послушает? Тебя, женщину? Ты как-то на него воздействуешь, он словно замирает перед тобой — я почувствовала сегодня! |