Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
Остановилась вдруг, посмотрела не него с тревогой: — Вероятно, кажусь вам ужасным человеком — любила одного, встречалась с другим… — Нет, ну что вы. — Ужасным. Самой странно. Знаете, я ведь осознала, пусть понимание сошло и внезапно, лавиной. И появилась такая вот жажда очищения, жажда правды — а в этой правде места нашему Боре, к сожалению, не нашлось. Шли, замедляя шаг. Город еще слал из темноты праздничные кличи, гасли одно за другим окна домов. Иосиф казался задумчивым. — Но почему, Марина? — Вы о чем? — Почему Борису не нашлось места в вашем сердце? Ведь он хорош? Несомненно, хорош. — Иосиф, это большой, большой вопрос. Ответила с холодностью, отстранено. Молодой человек кивнул: — Хорошо, замнем. После паузы, впрочем, добавил, будто бы даже сердито: — Знаете, вопрос даже не о Боре… Здесь нечто личное. — Как это? — Я ведь, когда к нему попадаю… Будто в музей пришел, настолько в жизни все у него ладно! Так образцово, так уверенно, так благополучно он существует. Нашел свое место, призвание, талантлив, как черт, все у него есть, и даже девушка — самая красивая в городе. — Скажете тоже. — Скажу. И повторю вновь — самая. И когда у такого благополучного внешне человека нелады с личным вопросом, сразу тревожно — чего же ждать другим? Тем, кому не так повезло? Я вот прямо скажу: у меня в этом смысле все плохо. — Благополучие Бори? — Усмехнулась. — Уж как по мне, это минус. — Но почему?! — В нем все слишком правильно. Меня привлекло в нем как раз другое — некая драматическая нотка, глухая, серая, неразборчивая нить, идущая из прошлого, связанная с отцом, кажется, репрессированным… О чем в семье почти не говорят, но что подразумевается, стоит за всем. Это трогало, будоражило. И, казалось, Боря будет отстаивать связь с родителем, пусть это и неразумно. Позже поняла — он слишком напуган, чтобы быть неправильным. Если и есть в нем углы, драма, то глубоко внутри, надежно сокрытые от глаз. Он словно камешек, обточенный водой — крепок, да, уверен в себе, да, им можно любоваться… Но также и гладок, возмутительно пресен. Отныне его судьба — всю жизнь бежать впереди красного паровоза, доказывая партии свою нужность и преданность. И лишь на кухоньке, наедине с угодливым, не таким талантливым дружком… Знаете, есть такие, что вьются вокруг гениев, заглядывая в глаза… Боря — он не гений, нет, но непременно такого заведет, чтобы через него осознавать свою значимость… И с этим-то вот приятелем, под водочку, он и будет ругать советскую власть, вспоминая отца. Хватать приятеля за руку: а знаешь, каким он был? А ведь Боря почти и не знает родителя. Но будет у него тоска по преданной памяти отца. Нет, он не то чтобы предавал. Но будет жить с ощущением, что всем своим существованием, своими успехами во славу Красной Звезды он его предает… И тогда нужна будет водка, чтобы тоску эту заглушить, нужен будет тот, кивающий и все понимающий собутыльник — локоток на краешке стола. Помолчав, закончила сухо: — Наши отношения были слишком рациональны, чтобы в них оставалось место и для любви. — И почти брезгливо: — Иногда мне казалось, что мы и сошлись-то лишь потому, что живем рядом. Удобно-с, знаете ли… Бродский поглядывал на нее с осторожностью. Она вдруг увидела свою фигуру его глазами — так, будто глядит с другой стороны канала. Речь ее, пожалуй, жалка, как поиск оправданий. Словно бы она жаждет оправдаться перед новым знакомцем. А может, и перед самою собой — той ночной, отчаянной, ворочающейся в душной постели с боку набок, имеющей обыкновение судить себя резко, по гамбургскому счету… |