Книга Бродский, Басманова, третий, страница 118 – Рамиль Халиков

Тут только пришел в движение, обнял, попытался поцеловать, — отстранилась:

— Идем?

Поспешно кивая, Иосиф подхватил поклажу, суматошно указал вдаль, на конец улицы, «мои чертоги там», и вот они пошли; и только теперь взревел за спинами мотор грузовика. Машина обогнала идущих, едва не забрызгав грязью, уже не глядя в их сторону, шофер ухмылялся в свои мысли. Несомненно, он не мог пропустить подробностей этой встречи — и вечером о ней будет в деталях знать вся деревня.

3.

Там, в городе, часто пыталась представить деревенское существование Иосифа — но вот и сама здесь. В селении, приютившем изгнанника, в самом сердце его новой жизни. Подошли к избе, выглядевшей чуть более основательно, чем прочие — на крепком фундаменте, с пристройкой, в каковую и определили Иосифа. Высокое, в пять ступенек, крыльцо, в сенях кадка с водой, бесконечные ведра по стенам, грабли-лопаты в углу. Одна дверь в хозяйскую, вторая к жильцу: склонив голову перед дверной притолокой, Бродский первым шагнул к себе. Сразу утвердил в углу чемодан гостьи: в движениях сквозило спокойствие, основательность и даже некое торжество. Не без удовольствия оглядел пространство, гордиться которым вряд ли пришло бы ему в голову еще пару лет назад:

— Ну, так и живу!

Стол простого дерева у окна, по центру печатная машинка — с уже вставленным в каретку листом бумаги. Рядом — остов керосиновой лампы с траурным ободком копоти на стекле. Старый стул, скрипящий даже под взглядом — отодвинут в спешке, будто хозяин только-только его покинул. Два топчана, наконец, незримо делящих избу как бы на две половины. Первый на вид небрежен, россыпь книг на смятом покрывале, одна пронзительно зрит раскрытой страницей. Второй явно гостевой, аккуратно застелен.

А вот и топор на стене, ощерился по-чеховски лезвием: но, видно, так принято в деревнях.

Было ощущение, что хозяин пытался прибраться в своем жилище — не сильно помогло. Так хорошо знакомая ей по Ленинграду печать литературного бардака царила и здесь. Мешанина опрокинутых книг, оставленных черновиков, потерявшихся, забывших себя в самых неожиданных местах предметов. Несколько картонных коробок вдоль стен на полу, с разноцветными кишками всяких всячин. Ближняя к столу завалена доверху красно-белыми блоками американских сигарет. Над письменным столом репродукция Джотто, проткнутая ржавой железной кнопкой; вспомнилась фраза из письма: «…и эта картинка, с вопящими прямо мне в ухо младенцами». В поэтическую небрежность жилища, в хаос, который так органично смотрелся в его ленинградской комнатушке с лепниной, чуждо вторгался деревенский пейзаж с раздвоившемся за окном деревом.

Марина прошлась по избе, шагами заполняя возникшие паузы. Как странно, почти невероятно, что снова вдвоем в какой-то комнатке. И вновь смотрит жадно, почти требовательно — но и с боязнью отказа… Искала фразы, перебить трудное молчание первых минут, неважно какие:

— Окна… целых шесть. Везет же кому-то!

— Да. И знаешь — как ни глянешь, в каждом какая-то живность — козы, коровы, — подумав, желчно добавил, — да и просто местная колхозня.

С вежливым любопытством пустила взгляд по голым стенам. Бревенчатые стены заклеены газетами разного оттенка желтизны — по бодрым заголовкам можно было бы изучать историю партийных съездов страны. Невольно зафиксировала взгляд на одном: «Решения XII съезда партии — в жизнь!» Она вот тоже, кажется, приняла решение. Сложное. Удастся ли претворить?