Книга Бродский, Басманова, третий, страница 117 – Рамиль Халиков

Да нет, почти приказал.

Марина невольно оглянулась. Ленин с постамента почти требовательно указывал перстом в обратный путь, — на вокзал, к Мите, к той горькой станции, где высадилась больше года назад.

— Садитесь, — с нажимом повторил шофер; как убедилась позже, все местные были здесь словно бы в заговоре круговой поруки, — а Иосиф, конечно же, за год стал для них почти своим.

Как в тумане, все еще не веря, что сделает это, обошла нос машины. Дверь распахнулась, вытянулась рука, принимая ее чемодан: «А я-то думал, тяжелее будет!» Смутно кивнув, она по-бабьи подобрала полы пальто — никогда так не делала прежде, а здесь случилось само собой — и полезла в теплое нутро водительской кабины.

Иосифа увидела издалека: как и обговорено, встречал у администрации. Клочок земли перед ней исполнял роль деревенской площади и одновременно был чем-то вроде местной автостанции. В телефонном разговоре порывался «перехватить у поезда», она почти накричала на него: исключено! Волнуясь, говорила, что «произошли определенные события», что между ними «возникли дистанции». И вообще, пусть не воображает, если и приедет, то исключительно как друг. Да, просто поддержать! Раздражаясь, перебивал, кричал, что для него никаких дистанций не существует, и что вообще она все выдумывает…

И, конечно, был прав: дело не в «дистанциях». А в том, что мучилась, сомневалась, не была уверена до конца: должна ли, может ли ехать? Навестить Иосифа «по-дружески», пожалуй, не выйдет. Но ведь есть еще Митя, с которым, кажется, и расстались-то не вполне; какая-то ее часть была в уверенности, что вернется к нему, должна, — конечно же вернется!

Потому-то не проходило в дороге дурное предчувствие, возникшее, стоило лишь подняться в вагон. Словно комета, летящая в темном небе на мерзлую, покрытую снегами землю Иосифа — она и ждала этого столкновения, и одновременно страшилась. Хотелось иметь возможность в любой момент развернуть траекторию движения. И даже в тот ускользающий, призрачный момент, когда, выйдя из состава в чужом городе, отсчитывала шаги к остановке, — ведь и тогда оставались шансы отменить… Могла и не садиться в попутку. Но могла ли?

Вытянув из серого ватника голую шею, Иосиф недвижно, как деревенский гусь, смотрел на прибывающий грузовик. Седовласый одобрительно усмехнулся.

— Жде-ет! Ваш?

Не нашлась, что ответить, недовольно повела плечом.

— Вот сейчас и узнаю.

Неуверенно вглядываясь в стекла подъезжающей машины, и все еще не веря, что за ними Марина, Иосиф воздел в робком приветствии руку.

— Ва-аш, — без тени сомнения провозгласил шофер. — Гляньте-ка на него. Волнуется! Жених…

Помня давешний разговор о «дистанциях», Иосиф сохранял выдержку: слал гостье улыбку, но к машине встречать не мчался. Одобрительно это отметив, Марина спрыгнула с подножки, шоферские руки вернули ей чемоданчик. Направилась мерным шагом к «деревенском отшельнику», каким величал себя в письмах. И даже теперь не шелохнулся — но в глазах, словно у дрессированного пса, ждущего только команды хозяина, искра ликования.

— Ну здравствуй, — сказала Марина.

Ватник, кирзовые сапоги, кислый запах от шеи; вид у поэта был не просто колхозный, а нарочито колхозный.

— Здравствуй, Маринка, — необычно, никогда так ее не называл, с какими-то деревенскими интонациями отозвался он. — Приехала — и теплом повеяло. Весна нагрянула в наши края!