Книга Другая сторона Элис, страница 63 – Кристен Леро

Рождество. Она говорила, я вспомнил это с неожиданной резкостью, как осколок стекла под ногой, говорила, что я больше не буду праздновать один.

Я закрыл глаза на секунду.

Потом открыл. Взял папку с отчётами. Начал читать.

Цифры не складывались. Одну страницу — трижды.

День третий. Он.

Рико вернулся из Теннесси под вечер. Тяжёлые усталые шаги, видимо не спал в поезде. Папка легла на стол с тихим звуком.

— Всё здесь. Полное досье. На обеих.

Я смотрел на неё не открывая.

— Как добрался?

— Нормально. — Подумал. — Босс. Марко передал, что она сегодня не ела.

Поднял на него взгляд.

— Совсем?

— Он отнёс ужин в семь. Забрал нетронутым в девять.

Я отвернулся.

Рико понял, что может идти.

Папка лежала передо мной. Страниц двадцать.

Открыл.

Алисия Валенсиано. Фотография с родителями. Да, похожи — отец итальянец, но внешность от матери. Элис подходила идеально. Пропала год назад.

Перелистнул страницу.

Элис Грейсон. Документальная фотография. Я смотрел на неё долго. То же лицо. Только другое выражение, какое-то закрытое, осторожное. Без той искры, которую я видел.

Читал медленно.

Отец — Джон Грейсон, городской аудитор. Авария на шоссе, в 1908 году. Из-за него она на всё согласилась.

Глупая.

Мать — Мэри Грейсон, болезнь лёгких, лечение дорогостоящее. Школа — одна из лучших в округе по математике. В университете — стипендия, красный диплом. Восемь лет работы в «Миллер и сыновья», безупречная репутация.

Нужно узнать у Рико, «под кем» фирма. Даже не удивлён, что она нашла несоответствия и начала копать сама.

Вышла на Харпера или Харпер вышел на неё. Это ещё вопрос.

Мать больна.

Я остановился на этой строчке.

Лечение оплачивается из того, что платил Харпер. До этого — из её зарплаты в «Миллере», которой едва хватало. Она согласилась на внедрение в том числе, потому что у неё не было выбора. Харпер использовал болезнь матери, как рычаг.

Закрыл папку.

Встал. Подошёл к бару. Налил бурбон. Не выпил — просто держал стакан и смотрел в него.

Мать больна. Отец мёртв.

Я поставил стакан.

Злость никуда не делась. Но она изменила форму. Стала холоднее. Точнее. Уже не на неё, а на то, что я не видел раньше.

Или на то, что видел.

Вышел из кабинета. Поднялся на её этаж. Остановился перед дверью.

Рико стоял у стены — поднял на меня взгляд, ничего не сказал.

Тишина. Потом тихий звук. Печатная машинка.

В Рождество, одна, под арестом, но работала.

Я развернулся и ушёл.

День четвёртый. Она.

Рождество прошло как чужой праздник за закрытым окном.

Где-то в городе колокола, смех на улице, чей-то граммофон играл «The First Noel» достаточно громко, чтобы пробиться сквозь стёкла. Я сидела за печатной машинкой и стучала по клавишам, методично, не думая о том, что печатаю.

Год назад в Рождество мы сидели с мамой на кухне, ели жареную курицу и слушали радио. Мама кашляла тогда ещё не так сильно, но уже напряжённо. Я держала её руку и юольше всего на свете переживала за неё.

Теперь сижу в квартире, над кабинетом мужчины, которого впустила в свою жизнь.

Или он впустил меня.

Птичка.

Остановила машинку.

За окном падал снег, крупный, рождественский. Озеро угадывалось только по отсутствию огней на горизонте.

Вспомнила как говорила ему про Рождество.

Встала. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Под ним — двенадцать этажей декабрьского воздуха между мной и его светом. Он там. Я знала это без Рико, без звуков — как знаешь что солнце за тучами, даже когда его не видно.