Двадцать восьмое декабря встретило меня ослепительным зимним рассветом. Морозные
узоры на оконных стеклах напоминали тончайшее вологодское кружево, сквозь
которое в комнату пробивались золотые лучи утреннего солнца.
Я проснулась рано, до звонка будильника, и лежала под теплым пуховым одеялом,
прислушиваясь к мерному потрескиванию поленьев в печи.
Сегодня мне исполнилось сорок шесть лет.
Ровно год назад, на мой сорок пятый юбилей, в нашем большом кирпичном доме не
было праздника. Макар тогда уехал в область «на важные переговоры по закупке
семян», даже не поздравив меня с утра. Он вернулся за полночь, подшофе, небрежно
бросил на кухонный стол коробку с дешевым электрическим чайником, купленным на
заправке, и завалился спать, буркнув: «С юбилеем, Лиза. Чайник на кухню
пригодится, а то старый совсем закоптился». Я тогда проплакала полночи в
подушку, убеждая себя, что муж просто очень устает на работе ради нашего блага.
Какая же я была глупая.
Вдруг дверь моей комнаты тихо, со скрипом приоткрылась.
В комнату на цыпочках вошли Вера и Антон. Дочь держала в руках небольшую
стеклянную баночку, в которой стоял трогательный букетик из сушеных веточек
зверобоя, бессмертника и сосновых лап, перевязанный алой атласной лентой. Антон
нес на деревянной тарелке дымящуюся кружку с ароматным кофе и ломтик свежего
пирога.
— С днем рождения, мамочка! — в один голос зашептали они, подходя к кровати и
расплываясь в счастливых улыбках.
Вера бросилась ко мне на шею, осыпая поцелуями:
— Мамочка, ты у нас самая лучшая, самая красивая и самая добрая на всем белом
свете! Мы тебя так любим!
Антон аккуратно поставил кофе на тумбочку, наклонился и крепко, по-мужски обнял
меня за плечи:
— С днем рождения, мам. Спасибо тебе за всё. Мы с Веркой открытки тебе
подписали, вот.
Он протянул мне два сложенных альбомных листка. На одном корявым детским
почерком Веры с блестками и нарисованными сердечками было выведено: «Любимой
мамочке от дочки», а на втором — короткое, сдержанное, но невероятно теплое
пожелание от Антона: «Мама, я обещаю, что ты больше никогда не будешь плакать. Я
тебя всегда защищу».
Слезы — чистые, светлые слезы абсолютного материнского счастья — обожгли мои
ресницы. Я прижала детей к себе, вдыхая запах их волос и морозного утра. В этой
маленькой, скромной избушке я была в тысячу раз богаче и счастливее, чем в том
холодном кирпичном особняке, где правила бал ложь.
Весь день прошел в радостных, суетливых хлопотах.
К пяти часам вечера изба наполнилась умопомрачительными ароматами праздника. В
духовке томилась сочная курица, натертая чесноком, майораном и розмарином, на
плите булькала рассыпчатая картошка, а на столе красовались хрустящие соленые
грузди, квашеная капуста с клюквой от бабы Агафьи и большой пирог с яблоками и
брусникой. Стол был накрыт белоснежной скатертью с прабабушкиной вышивкой,
поблескивали начищенные тарелки, а в глиняных подсвечниках горели восковые
свечи, наполняя комнату мягким медовым запахом.
Первой пришла баба Агафья. Нарядная, в праздничном бордовом шерстяном платке с
кистями, она с порога запела величальную песню, вручив мне трехлитровую банку
янтарного липового меда и пару теплых носков из чистой козьей шерсти:
— С днем рождения, Лизавета Дмитриевна! Цвети, деточка, на радость людям!
Женщина в сорок шесть только в полную силу входит, как спелая вишня!
