Книга Мой железный босс. Любовь вопреки, страница 140 – Анна Варшевская

— Феликс, если ты сейчас не ляжешь и не дашь врачу тебя осмотреть, я тебя сама добью! — цежу сквозь зубы.

На секунду мне кажется, что он почти улыбается. Или, может, я просто очень хочу, чтобы показалось. Но в следующий момент Михаил Андреевич подходит к кровати, открывает сумку, стоящую на полу, и говорит таким тоном, от которого хочется вытянуться по струнке:

— Всё. Проверили жену, убедились, что она жива. Теперь лежите спокойно!

— Ты можешь идти, — выдыхает Феликс, глядя на меня.

— Ага, уже бегу, волосы назад, — заявляю, подходя к изголовью и опускаясь на какой-то небольшой то ли пуфик, то ли подставку, так, что оказываюсь почти вровень с его лицом и рукой, которой он крепко сжимает край подушки.

Мужчина смотрит на меня странным взглядом и молчит.

— Аврора, вам будет лучше… — начинает Михаил Андреевич после паузы, когда становится ясно, что сам Феликс то ли дар речи потерял, то ли просто не знает, что возразить.

— Мне будет лучше, если я тоже убежусь.… убедюсь… смогу убедиться, что мой муж жив, — перебиваю врача, кинув мрачный взгляд на того самого мужа.

Который выглядит каким-то… подозрительно довольным. Особенно если учесть, что я в очередной раз нарушила его приказ.

Раздражённый вздох врача показывает, что он отчаялся спорить с такими упрямыми пациентами.

— Ладно, — отмахивается Михаил Андреевич. — Сидите и не мешайте.

Молча киваю и отвожу глаза в сторону. Меньше всего мне хочется наблюдать, что он там будет делать со спиной Феликса, которая на первый взгляд напоминает кровавую кашу.

Врач тем временем коротко отдаёт распоряжения охраннику, который остался у двери — принести ещё полотенца, открыть доступ к ванной, предупредить Альберта, чтобы подготовили чистую простыню и горячую воду, а ещё требует больше света — парни тут же притаскивают какую-то лампу. Потом снова велит Феликсу не двигаться.

— Пуля прошла по касательной, — слышу я наконец. — Верх спины, плечо. Вы повернулись очень удачно, если это слово вообще уместно. Кость, предварительно, не задета, но рана глубокая. Мягкие ткани, мышца. И стекло сверху, мелкие порезы.

— Ничего страшного, — хрипло произносит Феликс.

— Это я ещё не решил, — сухо отвечает Михаил Андреевич. — И лягте вы нормально!

Я невольно поднимаю глаза на Феликса. Он лежит на животе, но всё равно словно приподнявшись, ловит мой взгляд, быстро отводит глаза.

— Обезболивание я сделаю, но сначала нужно нормально посмотреть края раны и сразу убрать то, что вижу, — говорит врач и тут же предупреждает: — Так что сейчас будет больно.

— Я не ребёнок.

— Прекрасно. В таком случае ещё раз повторяю: лягте нормально и не шевелитесь. Или я потребую от вашей охраны привязать вас к кровати. Подозреваю, что им это будет в радость.

У меня не получается сдержать тихое фырканье, но продолжаю сидеть, не поднимая глаз, поэтому не знаю, как мужчины отреагировали на это. Правда, слышу, что он всё-таки слегка возится, явно исполняя требование врача. А ещё успеваю заметить, как склоняется над раной Михаил Андреевич, и вижу, как Феликс судорожно сжимает пальцы на крае подушки.

Он не стонет. Вообще не издаёт ни звука. Но становится совсем неподвижным, так страшно неподвижным, что мне хочется зажмуриться.

Врач промывает рану чем-то из большого флакона, аккуратно убирает видимые крошечные осколки стекла пинцетом, меняет салфетки одну за другой. Я стараюсь не смотреть в ту сторону, но всё равно вижу боковым зрением красные пятна, перчатки, металлический блеск инструментов. В какой-то момент в комнате так резко начинает пахнуть каким-то медицинским средством, наверное, антисептиком, что к горлу у меня подступает тошнота.