Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 20 – Аглая Северская

Она сказала себе что это глупо.

Доехала до своей станции, вышла, пошла домой.

Дома первым делом — к стеллажу.

Обошла горшки, потрогала землю, поправила лампу которая немного съехала. Добралась до сциндапсуса — он стоял на том же месте где она его переставила несколько дней назад, ближе к окну. Листья уже не казались вялыми. Стояли прямее.

Марина смотрела на него и думала: вот видишь. Иногда просто нужно поставить туда где светлее.

Она и сама не могла сказать — про растение это или про что-то другое.

Поставила чайник. Пока ждала — открыла ноутбук, посмотрела на группу. Несколько новых вопросов, пара комментариев к старым постам. Ничего срочного. Она отвечала неспешно, с удовольствием — это была та часть дня которую она всегда любила. Тихая, понятная, её собственная.

Потом открыла новую запись.

Долго смотрела на пустое поле.

Она не знала что хочет написать. Точнее — знала, но не была уверена что надо. Это было личным. Слишком личным для страницы про растения где люди ждут советов про полив и пересадку.

И всё равно начала писать.

Знаете что странно. Я занимаюсь растениями двенадцать лет. Знаю что каждому нужно — сколько света, какая земля, когда пересаживать, чего боится. Умею читать их состояние по листьям, по тому как они держат стебель, по цвету корней когда вынимаешь из горшка.

Себя я так не умела читать. Долго. Очень долго просто не смотрела.

Она остановилась. Перечитала. Рука на тачпаде — стереть или нет.

Не стёрла. Дописала:

Сегодня переставила сциндапсус. Он стоял не там — хороший уход, правильный полив, но не то место. Переставила ближе к окну. Он уже другой. Иногда дело не в уходе. Иногда просто нужно поставить туда где светлее.

Опубликовала прежде чем успела передумать.

Закрыла ноутбук.

Потом долго сидела на кухне с остывшим чаем.

За окном ноябрь делал то что умел лучше всего — темнел раньше чем успеваешь привыкнуть, давил низким небом, убирал цвет из всего до чего дотягивался. Марина смотрела на улицу и думала о маме.

Мама приедет в пятницу. Завтра.

Она не виделась с ней — посчитала — почти три месяца. С лета, с того дня рождения когда они все сидели на маминой кухне и Игорь был любезным и правильным и Марина смотрела на него через стол и думала что у неё хорошая жизнь.

Три месяца назад.

Она открыла телефон. Написала маме: Привезёшь своих пирожков? Я не ела нормально уже сто лет.

Мама ответила через минуту: Конечно. С чем хочешь?

С чем угодно.

Привезу с капустой и с яблоками. И варенье есть, смородиновое, ты любила.

Марина смотрела на эти сообщения. Пирожки с капустой. Смородиновое варенье. Такие маленькие конкретные вещи — и что-то сжалось в горле.

Хорошо, — написала она. — Жду.

Мама приехала в двенадцать.

Марина открыла дверь — и первое что увидела это контейнер с пирожками который мама держала двумя руками, и саму маму за ним — невысокую, в бордовом пальто которое Марина помнила уже лет семь, с сумкой через плечо и тем выражением лица с которым она всегда приходила когда беспокоилась но не хотела показывать.

— Марина, — сказала мама. Просто имя. Без как ты и без ну как.

— Привет, мам.

Мама вошла, поставила контейнер на кухне, сняла пальто. Огляделась — не критически, просто осмотрелась как человек который первый раз в квартире дочери. Потом посмотрела на стеллаж в комнате — на все эти ярусы, на фитолампы, на сто сорок горшков.