Книга Право одной ночи, страница 34 – Кая Вереск

Я вдруг увидела его глазами посторонних людей — не как своего тюремщика, не как хозяина дома, где я жила чужой жизнью, а как мужчину: высокого, широкоплечего, в безупречно сидящем костюме, с той резкой, породистой красотой, что не нуждалась в улыбке или усилии, чтобы производить впечатление. Раньше я слишком боялась его, чтобы замечать это, а теперь, наблюдая, как женщины у бара оборачиваются, провожая его взглядом, как одна из них, высокая блондинка в красном платье, задержала руку на его предплечье на секунду дольше необходимого, здороваясь, я почувствовала укол ревности.

— Кто это? — спросила я неожиданно для себя самой..

— Партнёр по одному из старых проектов, — ответил он, окинув блондинку равнодушным взглядом. — А что?

— Ничего, — соврала я, отворачиваясь к бару, лишь бы не видеть, как она снова смотрит в нашу сторону.

— Ты ревнуешь, — вдруг сказал он, глядя на меня с тем самым прищуром, каким обычно вылавливал в собеседнике то, что тот пытался скрыть.

— Вовсе нет, — возразила я слишком быстро, чтобы это прозвучало убедительно.

На его губах промелькнула довольная ухмылка, прежде чем он отставил бокал, взял мою руку и переплёл свои пальцы с моими — жест, который блондинка у бара не могла не заметить.

— Хорошо, — сказал он тихо, наклонившись к моему уху. — Будем считать, что мне показалось.

Я не нашлась с ответом, чувствуя, как щёки заливает предательский жар, а где-то в груди, вопреки всему здравому смыслу, разливается тепло от того, с какой лёгкостью он выбрал меня — при всех этих красивых, уверенных в себе женщинах — своей единственной спутницей.

Весь остаток вечера он не отпускал моей руки. Мы переходили от группы к группе гостей, и он представлял меня коротко, буднично — «Мира», — без лишних подробностей, но каждый раз, произнося это имя, слегка сжимал мою ладонь, будто напоминая, что оно, пусть и фальшивое, теперь принадлежит только ему.

Разговоры вращались вокруг искусства, инвестиций, чужих скандалов — тем, в которых я постепенно научилась ориентироваться настолько, что уже не боялась вставить пару реплик от себя, не опасаясь спалиться. В какой-то момент, когда мы стояли у одной из картин — абстрактного полотна в багровых тонах, — он наклонился и тихо спросил, что я о ней думаю.

— Слишком много крови для украшения гостиной, — сказала я, не подумав, и тут же испугалась собственной прямоты.

Он рассмеялся — коротко, искренне, привлекая пару удивлённых взглядов от ближайших гостей, — и это было настолько неожиданно, настолько не вязалось с его обычной сдержанностью на публике, что я почувствовала мимолётную, глупую гордость за то, что сумела вызвать этот смех.

Домой мы вернулись около полуночи, и, пока машина везла нас через притихший город, я то и дело ловила себя на мысли, что не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Впервые за все эти годы я чувствовала себя почти счастливой.

Уже в спальне, снимая серьги перед зеркалом, я снова вспомнила про разговор, который откладывала весь день. Пора было сказать правду — сегодня, сейчас, пока хватало смелости, рождённой этим на удивление лёгким, почти счастливым вечером.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — начала я, оборачиваясь к нему.

— Слушаю.

Телефон на тумбочке вдруг завибрировал — резко, будто разрезая эту хрупкую тишину.