Книга Право одной ночи, страница 32 – Кая Вереск

Одежда полетела на пол — его брюки, мои чулки, его ремень, звякнувший пряжкой о паркет. Мы остались почти обнажёнными, и его тело, прижавшееся к моему, было жарче любого камина. Каждое прикосновение, каждое движение его губ по моей коже отдавалось где-то глубоко в животе, растекалось теплом, заставляло впиваться ногтями в его спину. Он целовал мою грудь, и от этого касания мир сузился до единственной точки — там, где его губы встречались с моей кожей.

Я зарылась пальцами в его волосы, притянула к себе, и когда он снова нашёл мои губы, поцелуй был еще более отчаянным, жадным, с привкусом приближающейся развязки.

Он замер на несколько секунд, поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Если ты передумаешь, — начал он, но я не дала ему договорить.

— Не передумаю.

Его рука скользнула ниже, и весь остальной мир перестал существовать.

Мир сузился до острия иглы — той единственной точки, где его пальцы коснулись меня.

Собственная влажность на его пальцах показалась мне почти неприличной — горячей, обильной, предательски выдающей всё, что я так старательно прятала последние недели.

Я втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как грудная клетка поднимается и опускается слишком часто, слишком неровно. Его палец скользнул внутрь и позвоночник выгнулся дугой, отрывая поясницу от смятой простыни.

Движение было медленным, тягучим, словно он пробовал на вкус само время, растягивая секунды до вязкости мёда.

— Вот так, — выдохнул он, и его большой палец тем временем нашёл ту самую точку, о существовании которой я, казалось, забыла за годы одиночества и одержимости местью. Круговое движение — лёгкое, почти невесомое, — и с моих губ сорвался звук, которого я не планировала издавать. Что-то среднее между стоном и всхлипом, рождённое где-то глубоко в животе и вырвавшееся наружу прежде, чем я успела закусить губу.

Второй палец вошёл так же медленно, как первый, и на этот раз я не смогла сдержать стона. Он получился приглушённым — я успела прикусить костяшку собственного пальца, — но мышцы вокруг его пальцев сжались так сильно, что Князь замер на полпути и издал короткий, сдавленный звук, эхом отозвавшийся у меня где-то под рёбрами.

— Ты такая узкая, — произнёс он, и в его голосе мне почудилось искреннее удивление.

Последний раз был так давно, что тело, кажется, и само забыло, как откликаться на чужое прикосновение, — но сейчас, под его пальцами, оно вспоминало всё с пугающей, жадной скоростью.

Его губы коснулись моей груди сквозь кружево бюстгальтера, который он до сих пор не потрудился снять, — влажное пятно от его языка расползалось по тонкой ткани, и ощущение было почти невыносимым. Два одновременных прикосновения — там, внизу, размеренное, глубокое погружение, и здесь, наверху, горячее, влажное, — разрывали меня на две половины, ни одна из которых больше не принадлежала мне самой.

Я проснулась раньше него, ещё до рассвета, и несколько долгих минут просто лежала неподвижно, слушая его ровное дыхание и чувствуя тяжесть его руки на своей талии.

За окном светало медленно, неохотно, как это бывает только поздней осенью, и в этом сером, размытом свете комната выглядела совсем иначе, чем ночью, — обычной спальней двух людей, а не полем боя, каким она казалась мне ещё недавно.