Книга Запретный берег, страница 44 – Виола Волконская

Страсть захлестнула нас, как волна, уносящая всё рациональное. Мы двигались к кровати, не разрывая поцелуя, спотыкаясь о мебель и не замечая этого. Но когда он начал расстёгивать пуговицы на моём платье, я вдруг остановила его руку.

Он замер мгновенно, глядя на меня с вопросом и готовностью подчиниться любому моему слову. В его глазах пылало желание, но над ним уже проступала та самая готовность ждать, которую он доказывал.

— Подожди, — прошептала я, и мой голос звучал иначе. Ниже. Увереннее. С ноткой власти, которой раньше не было.

Он послушно опустил руки. Стоял передо мной, дыша тяжело, и ждал. Смотрел на меня так, словно я была единственным источником света и смысла в этой комнате. И в этом взгляде было столько доверия, столько абсолютной готовности отдать мне контроль, что внутри меня что-то сладко и властно развернулось.

Я хотела его. Боже, как я хотела его. Но ещё сильнее я хотела, чтобы он почувствовал. Чтобы ощутил на собственной коже то, что чувствовала я тогда, в Сочи, когда он отталкивал меня своими принципами. Не месть. Нет. Это было нечто иное. Желание переписать ту историю. Показать ему, что значит быть отвергнутым, когда каждая клетка тела кричит о близости. Заставить его пройти через это томление, через эту муку ожидания, чтобы потом… потом наша близость стала не просто актом примирения, а актом полного, осознанного принятия.

— Раздевайся, — тихо сказала я.

Он не спросил зачем. Не уточнил. Просто начал снимать рубашку, не сводя с меня глаз. В каждом его движении была покорность, которая пьянила сильнее любого вина. Когда он остался совсем голым, стоя передо мной во всей своей мужской красоте и уязвимости, я подошла ближе. Провела кончиками пальцев по его груди, животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под моим касанием, как учащается его дыхание. Я видела его полную боевую готовность. Видела по глаза, как хотел схватить меня, притянуть, но сдерживался. Потому что я не позволила.

Затем я взяла шёлковую ленту для волос, которая лежал на столике, и мягко, но настойчиво толкнула его на кровать. Он лёг без сопротивления, глядя на меня снизу вверх с выражением абсолютной преданности и желания. Я привязала его запястья к изголовью, проверяя узлы, достаточно крепко, чтобы он не мог освободиться, но не настолько, чтобы причинить боль. Он был полностью в моей власти. Обнажённый, связанный, мой.

Я села рядом, проводя ладонью по его телу, но избегая тех мест, которых он жаждал больше всего. Мои пальцы скользили по ключицам, по рёбрам, по внутренней стороне бёдер, дразня, обещая и отнимая. Легко касаясь, я наконец изучала его замыстловатые татуировки. Он стонал тихо, запрокидывая голову, и каждый звук был музыкой для моих ушей. В его глазах читалась мука и восхищение. Он понимал. Понимал, что это не игра ради игры. Что это мой способ сказать ему: «Ты сделал мне больно. Теперь ты почувствуешь, каково это — хотеть и не иметь возможности получить. А потом… потом я дам тебе всё».

Я наклонилась, коснулась губами его шеи, уха, плеча, оставляя лёгкие, невесомые поцелуи, которые жгли сильнее огня. Шептала ему слова, которые он когда-то говорил мне, переворачивая их смысл, превращая его собственную осторожность в инструмент моего воздействия. Он вздрагивал от каждого звука, от каждого прикосновения, и в этом дрожании было полное, абсолютное доверие. Он отдавал мне свою боль, своё нетерпение, своё желание, зная, что я приму их и превращу во что-то новое. Во что-то наше. Его руки в напряжении натянули ленту, когда мои губы оказались в опасной близости к его мужскому естеству. Миша был на грани. Я осмелилась и лизнула нежную головку, почувствовала его вкус на своём языке и завелась ещё больше. Обхватила губами мягкую, но твердую плоть, и увлеклась изучением этой территории. Мужчина подо мной выгибался и постанывал. Я отстранилась, чтобы раздеться. Предстала перед ним во всей красе. Рельефы его мышц были напряжены в сдержанности. Голубые глаза жадно пожирали каждый сантиметр моего тела.