Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 94 – Ксения Чернова

— Вот за что я люблю Сектор гармонии, — вздохнула Марина. — Даже предупреждения звучат так, будто меня не ругают, а изящно ставят в рамку.

— Вас именно ставят в рамку, — сказала Лидия. — Изящность — побочный эффект хорошего образования.

Зоя хмыкнула.

— Марина, если начнёшь играть перед комиссией, я поставлю тебя в рамку физически.

— Это тоже звучит многообещающе.

— Ветрова, — сказала Алина.

Марина подняла руки.

— Всё, всё. Я взрослая, свободная, осознанная и не разрушаю коллектив. Сегодня даже дышу по протоколу.

Лидия повернулась ко мне.

— Товарищ Воронцов, вам потребуется выдержка.

— Приятно, что вы не сказали “честность”.

— Честность я считаю обязательной по умолчанию. Выдержка нужна там, где честность проверяют чужими вопросами.

— Что именно будет?

— Комиссия проведёт общий осмотр пространства, индивидуальные беседы с участницами, отдельную беседу с вами, отдельную беседу с командиром и методическим сектором. Затем — закрытое обсуждение и вечернее заключение. До завершения проверки вы не вступаете в индивидуальные уединённые контакты с участницами, не обсуждаете содержание их бесед и не пытаетесь согласовывать формулировки.

— То есть просто ждём.

— Нет. Ждать — пассивное слово. Вы присутствуете, сохраняете достоинство и не превращаете тревогу в спектакль.

— Вы умеете поддержать.

— Я умею предотвратить самоподрыв.

Она сказала это сухо, но после вчерашней белой комнаты я слышал под сухостью другое. Лидия знала, что для меня проверка — не просто процедура. Это возвращение древнего страха: сейчас придут люди с полномочиями, и правда перестанет принадлежать тебе. Она не отменяла этот страх, не гладила по голове, но давала ему рамку.

— Комиссия не враг, — добавила она тише. — Запомните это телом, а не только головой.

— Постараюсь.

— Постарайтесь сильнее.

Она отошла к Алине, и они вместе проверили журнал доверия. Я видел строки: выдача жетона Зоей после морской эстафеты и физического норматива; выдача жетона Верой после аварийного ремонта узла; выдача жетона Ниной после садового дня и личной беседы в оранжерее; комментарии о добровольности; медицинские отметки; протоколы дистанции. Всё было чисто. Но сигнал сверху утверждал, что чистота может быть обманом. “Личный гаремный контур вокруг куратора Воронцова А. С.” Формулировка была мерзкой не потому, что содержала слово “гарем”, а потому, что пыталась заранее заменить выбор женщин подозрением в их зависимости.

Я вдруг понял, как сильно меня это злит.

Не за себя даже.

За Зою, которая могла уложить меня на мат и дать жетон только после того, как убедилась, что я не ломаюсь. За Веру, которая доверяет не улыбкам, а тому, как человек держит горячий рукав. За Нину, которая дала мне не сладость, а образ будущего. За Алину, которая мучительно учится не превращать ревность в приказ. За Марину, которая шутит, но тоже имеет право когда-нибудь перестать шутить. За Лидию, которая своими холодными руками удерживает отряд от превращения чувств в хаос.

Назвать всё это “гаремным контуром” было слишком просто.

Слишком по-старому.

Комиссия прибыла ровно в шестнадцать ноль-ноль.

Не кортежем, не сиренами, не сопровождением охраны, а тремя белыми электромобилями, которые остановились у центральной террасы. Мы видели их из окна “Ласточки”. Первой вышла женщина лет пятидесяти пяти — высокая, седая, в тёмно-синей форме правительственного образца с красной звездой в серебряном круге. Двигалась она медленно, не потому что была слабой, а потому что не считала нужным доказывать власть скоростью. За ней — мужчина в светло-сером костюме медицинского корпуса, сухощавый, с мягким лицом и очень внимательными руками; женщина помоложе, около сорока, в форме юриста Сектора семейно-трудовой гармонии; ещё двое — методист программ доверия и представитель Центрального комитета восстановления. Никакой карикатурной бюрократии. Никакого запаха мертвых кабинетов. Эти люди выглядели так, будто действительно приехали не уничтожать, а выяснять.