Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 93 – Ксения Чернова

Никто не паниковал.

Потому что проверка в этом мире не была наказанием за то, что ты существуешь.

Но это не делало её мягкой.

В “Ласточке” мы собрались за три часа до прибытия комиссии. Дом, который вчера казался тёплым результатом общей победы, теперь стал похож на организм, который перед осмотром должен не нарядиться, а честно показать, как работает. Общая комната была убрана, но не вылизана до мёртвого блеска. На кухне лежал хлеб, травы, фрукты, чашки; не для комиссии, а потому что дом без еды выглядел бы ложью. В мастерской Веры на верстаке оставались инструменты, аккуратно разложенные по назначению. На террасе Марина повесила фонари, но Алина велела снять две лишние ленты.

— Почему? — возмутилась Марина. — Они же красивые.

— Потому что вчера их не было в рабочем варианте. Комиссия должна видеть дом, а не спектакль для комиссии.

— Дом тоже имеет право прихорошиться перед гостями.

— Прихорошиться — да. Перестать быть собой — нет.

Марина посмотрела на меня.

— Товарищ куратор, зафиксируйте: командир Северова официально разрешила дому прихорашиваться. Это важный шаг в развитии эстетики отряда.

— Зафиксирую устно, — сказал я. — Письменно боюсь.

Алина бросила на меня взгляд. Не злой. Но после ночи в “Ласточке”, после её признания и поцелуев на террасе любой её взгляд ощущался иначе. Я теперь знал, какой огонь скрыт под этой ледяной правильностью. И от этого официальная дистанция стала не проще, а труднее.

Она тоже это знала.

Мы весь день держались осторожно. Не холодно — именно осторожно. Алина снова была командиром, как и обещала. Строже обычного, но уже не жестоко. Она не вымещала ревность в приказах, и я понимал, какого труда ей это стоит. Иногда наши взгляды встречались, и между нами вспыхивала ночная терраса: развязанный галстук, пыль на щеке, её тихое “я ревную”, мои руки на её спине, её голова на моём плече. Потом она отводила глаза первой — не от стыда, а чтобы не дать личному сорвать общий ритм.

Три жетона лежали у меня во внутреннем кармане.

Зоя. Вера. Нина.

Алина жетон не дала. И теперь я понимал, почему это было правильно. Если бы она дала его ночью, утром это выглядело бы как попытка догнать остальных или укрепить право командира на то, что не должно быть правом. Она позволила себе хотеть, но не внесла это в протокол. В мире, где близость и свобода выбора имеют юридическую, этическую и почти духовную значимость, такая сдержанность была не отказом, а уважением к самой себе.

Лидия Орлова пришла к нам в “Ласточку” за час до прибытия комиссии.

Белая форма, серебряная линия у воротника, планшет Сектора гармонии. Вошла спокойно, оглядела комнату, задержала взгляд на диванах, на столе, на полках, на дверях, на террасе, на нас. Потом сказала:

— Пространство соответствует вчерашнему протоколу. Не переделывали ради внешней проверки?

Вера подняла голову из-под электрощита.

— Я поправила две линии подсветки, потому что они меня раздражали.

— Функционально?

— Эстетически и энергетически. У меня бывает совпадение.

— Принимается.

Марина опёрлась о стол.

— А мои две лишние ленты не приняли. Занесите в протокол притеснение художественной самореализации.

Лидия посмотрела на неё без улыбки.

— Ветрова, сегодня ваша художественная самореализация должна быть особенно внимательна к дистанции.