Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 88 – Ксения Чернова

— Я не имею права, — сказала она почти шёпотом.

— На что?

— Хотеть, чтобы вы посмотрели сначала на меня.

Молчание после этих слов было оглушительным.

Я не двинулся. Не потому, что не хотел. Потому что понимал: если сейчас потянусь первым, она потом сможет спрятаться за мыслью, что я воспользовался её слабостью. Алина должна была сделать шаг сама. Не командир “Красной Зари”. Не человек, отвечающий за управляемость отряда. Женщина.

— Алина, — сказал я тихо. — Я смотрю на вас с первого дня.

— Неправда.

— Правда.

— Сначала вы смотрели на весь мир, как на чудо. Потом на Тамару, потому что она первая была к вам добра. Потом на отряд, потому что вас ударило сразу двенадцатью женщинами будущего. Потом на Зою, когда она вас держала. Потом на Веру, когда она горела рядом с машиной. Потом на Нину, когда она дала вам дом в одном персике. Вы смотрите честно, Алексей. Но не говорите мне, что я была первой.

Она впервые назвала меня по имени без “товарищ”.

И это ударило сильнее, чем признание.

— Нет, — сказал я. — Не первой.

Её лицо дрогнуло.

— Спасибо за честность.

— Но вы были той, перед кем мне всё время хотелось выпрямиться.

Алина замерла.

— Что?

— С Тамарой мне захотелось жить. С Зоей — выдержать. С Верой — быть полезным. С Ниной — остаться. С вами… с вами мне с первого дня хотелось стать человеком, которому не стыдно стоять перед вашим отрядом.

Она смотрела на меня так, будто я только что снял с неё не броню, а приговор.

— Это слишком красиво, — сказала она.

— Я знаю. Сам себе не верю, когда так говорю.

— Тогда зачем?

— Потому что иногда правда тоже звучит подозрительно красиво.

Её губы дрогнули. Не улыбка. Почти боль.

— Я весь день злилась, — сказала Алина. — Не на Нину. Не на Веру. Не на Зою. На себя. Потому что я говорила себе: командир не имеет права участвовать в этом как женщина. Командир должна держать пространство свободным. Командир должна следить, чтобы никто не давил, не присваивал, не разрушал. А потом Нина вышла из оранжереи с жетоном, и я поняла, что злюсь не потому, что она нарушила порядок. Она не нарушила. Я злюсь потому, что она смогла сказать правду раньше меня.

— Вы не обязаны говорить её сейчас.

— Обязана.

— Почему?

— Потому что иначе завтра превращу дисциплину в наказание. А это уже будет злоупотребление властью.

Вот она. Алина Северова. Даже своё желание она принимала через нравственный закон. Не “я хочу”. Сначала — “если я не признаю, стану несправедливой”. И в этом было что-то такое чистое, что мне захотелось не поцеловать её сразу, а встать перед ней на колено. Не романтически даже. Как перед человеком, который пытается не предать собственный мир, даже когда внутри всё горит.

Она подняла руку к своему галстуку.

На секунду замерла.

Потом медленно развязала узел.

Не как стриптиз. Не как театральный жест. Как снятие знака должности на время, когда должность больше не может говорить вместо человека. Красная ткань легла ей на ладонь. Без галстука ворот рубашки выглядел неожиданно личным, открытым. Алина провела пальцами по шее, будто ей стало легче дышать.

— Сейчас я говорю не как командир, — сказала она.

— Хорошо.

— И если я потом скажу остановиться…

— Я остановлюсь.

— Без спора.

— Без спора.

— Без попытки сделать вид, что вы благородно страдаете.