Книга Лучший Работник Союза: Дом Отдыха Героев Пятилетки, страница 87 – Ксения Чернова

— Да. Потому что вы великолепный командир. И потому что весь день пытались доказать, что вам не больно.

Алина смотрела на меня так, будто ещё один шаг — и она ударит. Не рукой. Словом. Приказом. Дистанцией.

— Вы слишком многое себе позволяете, товарищ Воронцов.

— Возможно.

— Вы получили три жетона и решили, что теперь понимаете женщин “Красной Зари”?

— Нет. Я получил три жетона и понял, что не понимаю почти ничего. Но я вижу вас.

Она замолчала.

Море шумело внизу. Ветер шевелил фонари Марины. Где-то на первом этаже Вера, наверное, проверяла свой контур в последний раз перед сном. Зоя могла быть на спортивной площадке, потому что такие, как Зоя, после тяжёлого дня иногда идут ещё немного поработать телом, чтобы мысли не грызли. Нина, возможно, раскладывала травы на кухне. Лидия — писала отчёт, в котором моя способность влиять на отряд уже стала отдельным пунктом риска.

Алина стояла передо мной и впервые не знала, куда деть руки. В конце концов сцепила их за спиной, как на линейке. Командирский жест. Броня.

— В Союзе никто никому не принадлежит, — сказала она.

— Да.

— Нина имела право выбрать. Вера имела право выбрать. Зоя имела право выбрать. Вы имели право принять. Я не имею права ревновать.

Вот оно.

Слово прозвучало.

Не громко. Не драматично. Почти служебно. Как нарушение, зафиксированное в журнале.

Но после него воздух стал другим.

— Ревность не всегда про владение, — сказал я.

— А про что ещё?

— Иногда про страх опоздать.

Алина вздрогнула.

Совсем чуть-чуть. Но я увидел. Она отвернулась к морю, и я понял, что попал в самую глубину.

— Я не опаздываю, — сказала она.

— Как командир — нет.

— Не разделяйте меня на удобные части.

— Я не разделяю. Вы сами всё время пытаетесь оставить себе только ту часть, которая может стоять перед отрядом без дрожи.

— Потому что кто-то должен стоять.

— Да. Но стоять — не значит ничего не хотеть.

Она повернулась обратно.

— Вы думаете, я не знаю?

В её голосе впервые зазвучала не ледяная дисциплина, а живой огонь. Не истерика. Не слабость. Правда, которую слишком долго держали под строевой выправкой.

— Вы думаете, я не понимаю, что происходит? Думаете, я не вижу, как Зоя смотрит на вас после мата? Как Вера злится громче обычного, когда вы рядом? Как Нина сегодня светилась после оранжереи? Как Марина делает вид, что шутит, хотя уже примеряет каждую границу на прочность? Как Лидия, которая никого не подпускает ближе протокола, вдруг закрывает вашу проверку? Я командир этого отряда. Я обязана видеть. Я вижу всё.

— Кроме себя?

Она шагнула ко мне так быстро, что я едва удержался на месте.

— Осторожнее.

— Я стараюсь.

— Нет. Вы сейчас опять делаете то, что делали весь день. Говорите тихо, будто это делает слова менее опасными.

— А вы прячетесь за устав, будто он делает желание несуществующим.

Несколько секунд мы стояли почти вплотную.

Слишком близко для обычного разговора. Слишком далеко для того, что уже горело между нами.

Алина дышала чаще. Я видел, как поднимается её грудь под светлой рубашкой, как напряжены пальцы, как на шее бьётся пульс. Она была красивой до боли именно сейчас, когда перестала быть идеальной картинкой командира. Пыль на рукаве, царапина на щеке, сбившийся галстук, глаза, в которых порядок и желание сцепились так яростно, что ни одно не могло победить.