Книга Обольстительное пламя, страница 37 – Эйдзи Нацубара

Дзёкити вновь обратился к Сонодзё:

— Зачем же вы отдали ее в Ёсивару? Она ведь ваша сестра.

На лице слуги читался тихий гнев. Пусть Сонодзё и оставлял впечатление утонченного красавца, но как у него поднялась рука продать в бордель близкого человека? Дзёкити твердо решил добиться извинения для своего командира.

— Ах, я знал, что ты все-таки злишься, Мидзуна. Я искал тебя как раз для того, чтобы попросить прощения. До сего дня я трусил, однако теперь… Прости. Мне очень жаль, – сказал он дрожащим голосом, на сей раз не пленительно-женским, а настоящим, мужским, будто искренне раскаивался.

Дзёкити от такой неожиданной перемены растерялся. Рури подняла голову и хмуро уставилась на брата. Казалось, Сонодзё терзают невысказанные слова. Переведя взгляд с брата на сестру, Кома тихонько чихнул. Даже нечисть почуяла неладное.

— Тогда я погряз в азарте, – наконец признался актер. – Мне казалось, игры делают меня настоящим мужчиной, и не успел оглянуться, как оказался в долгах как в шелках. С меня постоянно требовали денег, а под конец стали угрожать, что сожгут театр… Когда умер отец, ты так красиво скорбела о нем, и в мое сердце вселился злой дух. Я понял, что не могу поступить иначе.

Красная тушь, которой были подведены глаза Сонодзё, потекла. От пленительной красоты оннагаты не осталось и следа: перед Рури лил слезы обычный слабый актер.

И девушка, и слуга застыли как громом пораженные. Приняв их молчание за гнев, Сонодзё слабо покачал головой:

— Знаю, ты не хочешь слышать оправданий. Мою вину уже ничем не искупить. Сам не понимаю, что на меня нашло. Господин Сакаи тоже чуть меня не пришиб.

— Что еще за господин Сакаи? – уточнил Дзёкити, и актер шмыгнул носом:

— Завсегдатай в «Цубаки-дза». Его зовут Тададзанэ.

— Сакаи Тададзанэ! Да ведь он даймё, который значится даже в сводных списках высших лиц! – поразился слуга.

Мужчина владел ни много ни мало ханом^[35] Химэдзи в провинции Харима, имея доход в сто пятьдесят тысяч коку. Выше уже не подняться!

— Да. Именно с его поддержкой мы организовали спектакль, который сегодня показывали публике. Узнав по случайности, что Сосукэ на самом деле девица, он познакомился с Мидзуной, и они полюбили друг друга. А из-за меня им больше никогда не…

— Довольно, – сипло прервали его.

— Мидзуна…

— Ты уже достаточно разболтал. Я не собираюсь выслушивать извинения, чтобы облегчить тебе совесть. Прочь с моих глаз, и чтоб больше я тебя не видела.

На лице Рури не осталось гнева, только пустота, и Сонодзё уронил голову. Он ушел к ближайшему переулку и лишь раз обернулся напоследок. Девушка глядела в пустоту, и актер молча удалился в сторону гудящей толпы.

— Все это… правда? – тихо спросил Дзёкити, когда Сонодзё исчез.

Рури опустила глаза к земле:

— Вырастивший меня отец научил, как выступать на сцене и как жить по-человечески. Он был бедовым папашей, зато его сердце полнилось добродетелью. Жаль, не научил тому же Сонодзё.

Ей вспомнились дни, проведенные в «Цубаки-дза», и все зло, что причинил ей брат. Рури зажмурилась, и Кома на нее опасливо покосился.

— Я всегда недолюбливала Сонодзё, но, когда он продал меня в Ёсивару, окончательно возненавидела. Я считала, что ненавижу его до глубины души. Однако…

Дзёкити молчал, не в силах прервать ее слабый голос. Алые губы ойран и ее прекрасные руки дрожали, будто вторя раненому сердцу.