Книга Погрешность, страница 62 – Э. Шрайбер

А этот — ждал.

Утром Кассий сказал старейшинам Трескового фьорда всё: где граница, с какой скоростью идёт, сколько у них дней.

Ему не поверили.

Точнее, поверили наполовину: карту посмотрели, бечеву попробовали, головами покачали.

Один спросил, откуда он знает, что вода идёт сюда, а не стоит на месте. Другой сказал, что у них сто лет всё в порядке и что в позапрошлом году тоже был плохой сезон.

Асгейрово имя работало на ночлег, но не работало на такое.

Мы вышли обратно к полудню.

— Они не поверили, — сказал я.

— Они услышали, — сказал Кассий. — Это разные вещи, и вторая иногда важнее. Через десять дней у них пропадёт налёт на снастях, и кто-нибудь вспомнит, что приходил чужой с верёвкой.

— Через десять дней может быть поздно.

— Может.

Он шёл ровно, размеренно, тем же шагом, каким шёл вчера.

— Стейн, — сказал он через какое-то время. — Ты хотел спросить с самого утра. Спрашивай.

Я шёл и молчал шагов двадцать.

— Ночью, на пристани, — сказал я. — Вы с кем-то говорили.

Кассий не сбился с шага.

— Да, — сказал он.

— С кем?

— Вот на это я тебе тоже сегодня не отвечу.

— Вы вообще на что-нибудь отвечаете?

— На всё, что касается воды, тварей и того, как тебе не умереть, — сказал Кассий. — Отвечаю честно, полно и сразу. Проверь — за три дня ты не поймал меня ни на одном уклончивом слове про это.

Я проверил. В уме, на ходу.

Он был прав.

— А про себя — не отвечаете.

— А про себя не отвечаю.

— Почему?

Он шёл ещё шагов десять.

— Потому что то, что я мог бы рассказать, — сказал он наконец, — сделает твою жизнь короче. Не образно. Буквально. И пока я могу этого не делать, я этого делать не буду.

Я хотел разозлиться.

И не смог, потому что это было первое за два дня объяснение, в котором не было ни одной лазейки.

Мы шли до самого вечера и почти не разговаривали.

В посёлок вернулись затемно, за день до Совета.

У меня в мешке лежали три дощечки: расстояния, время, отметки границы.

Двадцать один день до нас — если считать по большой воде с севера и если ни один язык не дойдёт раньше.

Тринадцать — до Трескового фьорда, где живут семьсот дворов.

Отец не спал.

Он сидел за столом, и перед ним лежала стопка чего-то. Я не сразу разобрал, а разобрав, удивился: это были счёты дома.

Улов по годам, доли, долги, кому сколько причитается. Он их доставал раз в десять лет, перед Советом, и никогда просто так.

— Вернулся, — сказал он.

Я выложил дощечки.

Он смотрел на них долго. Дольше, чем нужно, чтобы прочесть три ряда чисел, — и я понял, что он не читает, а решает, что с ними делать.

— Двадцать один день, — сказал он наконец.

— До горловины. У Трескового — тринадцать.

— Ты у них был?

— Ночевал. — Я сел. — Кассий сказал им утром. Всё сказал: где граница, с какой скоростью, сколько дней. Показал карту.

— И?

— Не поверили.

Отец кивнул — так, будто ждал именно этого.

— Кто был?

— Двое старейшин. Один спросил, откуда он знает, что вода идёт к ним, а не стоит. Второй сказал, что у них сто лет всё в порядке.

— Разумные вопросы, — сказал отец.

— Разумные, — согласился я. — Только они всё равно умрут.

Он посмотрел на меня.

Я услышал себя со стороны и понял, что сказал это слишком легко — тем ровным голосом, каким называю толщину доски.

— Извини, — сказал я.

— Не извиняйся. — Отец собрал дощечки в стопку и придвинул к себе. — Ты сказал правду, и мне сейчас нужнее правда, чем твоя вежливость. Просто запомни то, что ты почувствовал сейчас, когда услышал сам себя. Это тебе пригодится, когда будешь говорить с людьми, а не с досками.