Книга Погрешность, страница 42 – Э. Шрайбер

— Я хотела наорать, — сказала Хельга. — Всю дорогу шла и придумывала, как буду орать.

— И?

— И не буду. — Она потёрла лицо ладонями. — Потому что если бы ты сегодня спал, у нас было бы не четверо раненых и один Гейр. У нас был бы весь верхний край.

Она помолчала.

— Но, Стейн, — сказала она, — если ты ещё раз встанешь смотреть, я тебя убью раньше, чем оно.

— Договорились.

— Не «договорились». Скажи: я не буду смотреть.

— Я не буду смотреть, — сказал я.

Соврал, конечно.

Два дня посёлок хоронил Гейра и чинил причал.

Я в это время как раз и работал на причале. Там теперь работали все, кто держал в руках инструмент: без третьего пролёта лодки могли подходить только к сходням, а сходни узкие.

Мы с Брином меняли настил и две сваи. Работа была знакомая, руки её знали. Первые полдня я даже испытывал что-то вроде облегчения от того, что можно просто тесать.

К вечеру первого дня я заметил, что мне почти никто не подаёт материал.

Это трудно объяснить так, чтобы не показаться мнительным. Никто не отказывался. Никто ничего не говорил.

Просто, когда мне нужна была доска, тот, кто стоял ближе всех, как раз отворачивался. Приходилось идти самому. А пока я шёл, моё место у пилы успевал занять другой.

За день таких мелочей набралось десятка два.

Я сначала считал их случайностями. Потом перестал, потому что двадцать случайностей за день — это уже не случайности, а закономерность, у которой я просто ещё не знаю названия.

Название я узнал на второй день.

Рольф пришёл к нам домой вечером — не как обычно, с криком от калитки, а тихо, и долго топтался у порога.

— Слушай, — сказал он наконец. — Ты только не злись.

— Не буду.

— В посёлке говорят.

— Я уже заметил.

Он потёр шею.

— Ты заметил, что на тебя не так смотрят. А говорят другое. Говорят про даты.

— Какие даты?

— Про середину лета, — сказал Рольф.

И я понял.

Есть вещь, о которой я до сих пор старался не вспоминать, — и не по забывчивости.

В клане над каждым ребёнком проводят ритуал первой попытки. Об этом я говорил.

У тех, у кого он проходит впустую, остаётся бледный шрам на запястье и надежда, что позже само откроется. Оно, вообще-то, часто открывается позже: в семь, в девять, в двенадцать.

А если к шестнадцати не открылось, проводят второй.

Он называется последний зов. Один раз, при всём посёлке, на площади у длинного дома.

Считается, что это милосердие: человеку дают ещё одну попытку, при свидетелях, с помощью старейшин.

После неё вопрос закрывается навсегда. Человек живёт дальше, зная своё место, и никто больше не спрашивает.

Мне исполнилось шестнадцать в середине лета.

Последний зов провели через четыре дня после дня рождения.

День был ясный и жаркий — редкость у нас, и от этого всё вышло ещё хуже, потому что в жару люди стоят дольше и никто не расходится.

Пришли, наверное, человек триста. Не из злорадства: последний зов — событие, на него ходят, как ходят на свадьбу или на спуск нового судна.

Стояли полукругом. Дети сидели на плечах у отцов, чтобы видеть.

Посреди площади лежит камень. Его специально для этого держат — плоский, серый, вытертый до блеска за сотни лет, и на нём за эти сотни лет сидели, наверное, человек двести таких, как я.

Я сел.

Астрид держала мою руку в своей. У неё сухая, лёгкая ладонь — это я помню лучше всего остального.