Книга Погрешность, страница 27 – Э. Шрайбер

Она подождала, пока я это уложу.

— Второе: ты не фехтуешь. Ножом не фехтуют, ножом режут и уходят. И запомни, что рука с ножом — не главная. Главная вторая, она защищает и хватает.

— А третье?

— Третье: никогда не метай.

Она сказала это твёрже, чем два первых.

— Брошенный нож — это нож, которого у тебя больше нет и который теперь есть у кого-то другого. Я знала одного, кто метнул. Он попал. Но ему это не помогло.

Мы отрабатывали то же, что и всегда: положение рук, короткие движения от локтя, выход из захвата.

Никакой романтики. Хельга поправляла хват, била по пальцам, когда я его терял, и заставляла повторять до тех пор, пока голова не переставала думать.

— Ещё раз.

— Мы делали это сорок раз.

— Сделаем сто. — Она перехватила мою кисть и развернула. — У тебя нож в руке лежит правильно, пока ты о нём помнишь. Мне нужно, чтобы он лежал правильно, когда ты о нём не помнишь. Разница между этими двумя состояниями — твоя жизнь. Ещё раз.

Честная оценка того, что я умел к шестнадцати годам, выглядела так.

Я умел стоять. Умел двигаться, не теряя равновесия. Умел разорвать дистанцию и умел войти.

Умел держать нож так, чтобы его не выбили первым же движением, и знал полтора десятка коротких вещей, которые в узком месте, при удаче, могли дать мне те две секунды, которых хватит, чтобы убежать.

Я был крепче среднего: семь лет у Брина сделали своё. Тесать дуб полезнее для плеч, чем любые упражнения.

И на этом всё.

Против взрослого мужчины без врат у меня был шанс. Небольшой, при условии, что он не крупнее меня и не умеет драться лучше, — но был.

Против человека с открытыми третьими вратами у меня не было ничего.

Совсем.

И это не фигура речи. Это я тоже проверил — тем же способом, каким проверял всё остальное.

— Покажи ещё раз, — сказал я в тот вечер.

Хельга посмотрела на меня искоса.

— Зачем?

— Хочу посмотреть ещё раз.

— Ты же видел всё, четверть часа назад.

— Хочу ещё раз.

Она не стала спорить. Просто пожала плечами и пошла к сушилу, за которым у нас стояла эта штука.

Врытый в землю столб в человеческий рост, обмотанный старой верёвкой и обшитый шкурой, с поперечиной вместо рук.

Стоял он ещё при отце, лет пятнадцать, и всё ещё держался — хотя верхняя треть была изрублена в мочало.

Хельга отошла от него на три шага. Взяла топор — не боевой, свой, абордажный, короткий и тяжёлый, с крюком на обухе.

— Смотри внимательно, — сказала она. — Ещё раз повторять не буду.

И встала.

Я видел это уже второй раз. И всё равно полночи это разбирал.

Первое: она не разгонялась.

Между «стояла» и «была у манекена» не было промежуточного состояния.

Не «побежала». Не было ни толчка, ни выноса ноги, ни того характерного проседания на опорной, с которого начинается всякое быстрое движение у человека.

Она стояла в трёх шагах и в следующее мгновение стояла вплотную, а то, что происходило между этими двумя мгновениями, глаз не поймал.

Второе: удар пришёл раньше, чем она.

Вот это было самое странное и самое важное.

Топор пошёл вниз, когда до манекена оставалось ещё около двух шагов, — и по шкуре, поперёк, легла борозда.

Не от лезвия. Лезвие в тот момент было в двух шагах. Легло что-то другое, что шло впереди железа, и оно резало.

Она добила уже вплотную — коротко, сверху вниз, с проворотом кисти, — и от манекена отлетел кусок обмотки размером с ладонь.