Книга Погрешность, страница 20 – Э. Шрайбер

— Сказать «перестань»? Ты не перестанешь. Сказать «продолжай»? Ты и так продолжаешь. Слова тут не работают.

Он зашёл внутрь. Я остался на пороге.

— Тогда зачем ты сейчас стоял на тропе?

Брин помолчал. Дольше, чем ему обычно требовалось.

— Затем, что сто сорок пятая, — сказал он из темноты. — И кто-то должен был знать число. Иначе ты его несёшь один, а это тяжелее, чем нужно.

Он чиркнул огнивом. Лампа зашипела, разгорелась, и мастерская проступила из темноты — верстак, инструменты по местам, ряд распорок у стены.

Три дня она стояла запертая, и стружка в углу лежала ровно так, как её оставили.

— Приходи, как отпустят с каната, — сказал он, отыскивая что-то на полке. — Но сначала поешь. Ты весь какой-то серый.

Я стоял на пороге ещё несколько ударов сердца.

— Брин.

— М.

— А если ответа всё-таки нет?

Он не обернулся. Взял с верстака рубанок, проверил лезвие ногтем, положил обратно.

— Тогда ты будешь мастером с очень хорошими руками, — сказал он. — И это, Стейн, не худшая из жизней. Я тебе как человек, у которого нет ни одних врат, говорю.

Я моргнул.

За семь лет мне ни разу не приходило в голову спросить.

Это было настолько очевидно — гном, ремесленник, лучший в трёх фьордах, — что я просто предположил и на этом успокоился. Как предполагают, что у молотка есть рукоять.

— У тебя нет вторых?

— У меня нет никаких.

Он наконец повернулся. На лице у него было выражение, которого я раньше не видел: не обида, а что-то вроде усталого веселья.

— Фейри устроены иначе, чем вы. У нас это идёт не через врата. У нас это идёт через сорок лет подмастерьем и ещё шестьдесят — мастером, и никакой двери, которая бы открылась и всё решила. Ни одной.

Он снова отвернулся к верстаку.

— Так что когда ты сидишь на своём камне и считаешь до ста сорока пяти, — сказал он, — имей в виду, что рядом с тобой всю дорогу работает гном, у которого счёт остановился на нуле сто восемь лет назад. И ничего. Лодки ходят.

Я пошёл домой — и, пока шёл, поймал себя на том, что впервые за много ночей не считаю в уме следующее сочетание переменных.

Просто иду. Мне холодно. И скоро рассвет.

Стена никуда не денется до завтра.

А дуб у Асгейра сохнет неправильно уже сегодня — и вот это, по крайней мере, было задачей, у которой имелось решение.

Ладони, от работы на канате, к тому времени превратились в одну сплошную мозоль и мне было больно даже держать дощечки.

Меня позвали в длинный дом на третий день. Это было настолько не в порядке вещей, что я переспросил дважды. Подмастерьев в длинный дом не зовут. Туда вообще не зовут никого, кроме глав домов и тех, кого главы домов сочли нужным привести.

Совет домов — это одиннадцать глав домов нашего берега и старейшины. Он решает то, что касается берега целиком: линию, промысел, общие работы.

Всё, что шире, идёт на Совет Фьордов, куда съезжается весь клан со всех шести берегов. А тот бывает раз в десять лет.

За мной пришёл Асгейр — сам, лично, прямо от каната, — и спросил:

— Ты вышки смотрел в прошлом месяце?

— Смотрел. Все семь.

— Записи делал?

— Да, делал... — протянул я не совсем уверенно.

— Бери записи и иди, — сказал он. — Будешь докладывать.

Вышки я действительно смотрел. Весь север, семь постов. Ходу вдоль линии день — я шёл её четыре.