Книга Погрешность, страница 180 – Э. Шрайбер

— Так ты не обращай внимание, — сказал Гуннар негромко, не отрываясь от своей распорки. — Считай готовые станки. Это хотя бы зависит от нас.

Свенн посмотрел на него долго, потом на ряд готовых станков у стены — на тот момент их было уже много, — и что-то в его лице разжалось, самую малость.

— Сколько ещё надо? — спросил он.

— Сколько успеем.

— Тогда давай доску. Другую.

Он поднялся, отряхнул колени и вернулся к работе, и больше в тот вечер никто ничего не бросал через мастерскую.

К восемнадцатому дню я начал ставить станки не на новые лодки, а на старые, те тридцать одну, что стояли на берегу с самого начала, — усиливая крепления там, где Асгейр находил слабину, добавляя второй упор там, где станок уже стоял, но неуверенно.

К этому времени руки у меня саднили постоянно, а не только к вечеру, и я перестал это замечать так же, как перестал замечать шум лагеря, разросшегося за три недели до размеров небольшого городка.

Конунг зашёл в мастерскую один раз, на пятнадцатый или шестнадцатый день, — я уже путал числа, — и молча обошёл ряд готовых станков, ничего не трогая руками, только глядя.

— Много, — сказал он наконец.

— Мало, — ответил я, не подумав, и тут же удивился собственной резкости.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Мало для чего?

— Не знаю. Просто мало. — Я вытер руки о тряпку, давая себе время сформулировать точнее. — На каждой лодке должен быть хотя бы один. Их пятьдесят с лишним. У меня двадцать с небольшим.

— На каждой лодке не нужен. Нужен там, где решит дело, а не там, где просто есть место.

— Откуда мне знать заранее, где оно решит?

— Неоткуда, — согласился он. — Поэтому ставишь, где можешь, и надеешься, что угадал. Это не хуже, чем то, что делаю я, когда ставлю людей в строю.

Больше он ничего не сказал и ушёл к берегу, где его собственные люди готовили что-то из брёвен и верёвок — судя по всему, часть того, что понадобится для стражи у купола, хотя вслух об этом ни разу не говорили ни мне, ни, кажется, вообще никому из наших.

Хельга в эти дни почти не тренировала меня — не было времени у неё, и я тренировался самостоятельно, — но заходила в мастерскую под вечер, садилась на бревно, где раньше сидел Кассий в первый месяц, и просто смотрела, как я работаю.

— Ты бы поспал, — сказала она однажды.

— Осталось три дня.

— Три дня — не причина падать замертво в лодке в первый же час похода.

— Я и не собираюсь падать.

— Ты же не знаешь. — Она сказала это без нажима, просто как наблюдение. — Я четыре года учила тебя падать правильно. Один из уроков, который я, кажется, забыла дать, — это когда стоит останавливаться, потому что раньше у тебя просто не было сил зайти так далеко, чтобы урок пригодился.

Я посмотрел на неё и понял, что она права, и что легче от этого понимания не стало ни на волос.

Третьи врата в эти дни оказались не тем подарком, каким казались сразу после открытия. Голова оставалась ясной — это было правдой каждый вечер, — но ясная голова не значила отдохнувшее тело, и я несколько раз ловил себя на том, что руки продолжают работать по одной лишь привычке, пока сам я уже почти сплю стоя.

Это было новое чувство, для которого у меня пока не было слова: не усталость, знакомая по всей предыдущей жизни, а что-то вроде долга, взятого у собственного тела и ещё не предъявленного к оплате.