Книга Погрешность, страница 104 – Э. Шрайбер

Я ударил в эту стену всей своей волей и всем, что во мне на тот момент было.

И она поддалась. Но не открылась.

Врата открываются — я знаю, как это, у меня есть вторые, они открылись в девять лет тихо и сами. Было закрыто, стало открыто, и ничего больше.

Здесь сломалось.

Внутри пошло по краю — не звуком, но я до сих пор помню это как звук.

В ровном месте образовалось отверстие, у которого не было ни формы, ни границ. Края у него были рваные. Я это чувствовал так же ясно, как чувствую сучок под рубанком.

И через него хлынуло.

Больно не было.

В тот момент я не думал о боли вовсе.

Было слишком много всего сразу — больше, чем в человека может поместиться.

Как если бы всю жизнь тебе перекрывали воздух, а потом перестали это делать, и он хлынул весь, и сразу.

Я оглох.

Не по-настоящему — я слышал и крик, и Торкеля. Но всё это отодвинулось и стало каким-то плоским.

А на его место пришло то, для чего у меня нет слов. Ближе всего — как если бы весь посёлок разом надавил на меня сверху.

И ещё одно, о чём я не догадался тогда и сообразил гораздо позже.

Я не почувствовал того, о чём рассказывают другие.

Хельга, когда у неё открылись первые, две недели ходила с раскалывающейся головой и жаловалась, что свет режет, а звуки идут слишком громко.

Свенн говорил, что его тошнило от количества всего, что он вдруг стал замечать.

В них пошёл мир. Не сила — мир: свет, звук, запах, чужое дыхание за стеной, — всё разом и громче, чем человек привык вмещать. Этим они и захлёбывались, пока не научились не смотреть на всё сразу.

Так и должно быть. Так это у всех: открывается дверь, за ней стоит весь мир, и человек к нему постепенно привыкает.

Со мной было не так.

Со мной было так, будто в стене дома пробили дыру, и в дом пошло не «больше воздуха», а погода — вся, какая была снаружи.

Не то, к чему привыкают. То, от чего дом сначала выстывает, а потом рассыпается.

Я, разумеется, не думал этого тогда.

Тогда я успел подумать одну вещь.

Одну-единственную, очень короткую и очень глупую: «так вот оно как».

Шестнадцать лет.

Сто сорок шесть ночей на Плоском камне. Сто восемьдесят четыре пробы. Час на камне посреди трёхсот человек в середине лета, когда Астрид держала мою руку и говорила слова, которых я не запомнил.

Половина годовой доли с промысла, отданная за приезжего мастера, который сказал отцу: сундука нет.

Всё это — ради того, чтобы однажды почувствовать вот это.

И я почувствовал это на бегу, между четвёртым ударом сердца и пятым, не успев ни обрадоваться, ни испугаться, ни понять, и уж точно не выбрав ни времени, ни способа.

Мне понадобился ещё не один месяц, чтобы додумать эту мысль до конца.

Тогда я успел только: «так вот оно как».

Я добежал.

Я не помню последних шагов и не помню, как разворачивался.

Помню, что оказался на второй ступени, спиной к двери. Мать была позади меня, Хельга — позади матери, и я стоял между ними и тварью.

Она была в четырёх шагах.

Секунды кончились, и она возвращалась к тому, зачем шла, — и обнаружила, что перед дверью теперь стою я.

Я смотрел на неё снизу вверх.

У меня не было ничего. Нож остался в её голове.

Врат — если то, что во мне только что проломилось, вообще можно так называть — не было ещё четверть удара сердца назад. И что с ними делать, я не знал.