Книга Фоллаут: Московский Гамбит, страница 8 – Джон Сан

Следующие два часа превратились в отчаянную, бессмысленную борьбу с мертвым металлом. Они пытались стронуть с места гигантский маховик ручного привода аварийного клапана, используя ломы и кусок трубы в качестве рычага — безрезультатно. Тот не поддался ни на миллиметр, словно приварился намертво. Седой, обливаясь потом, несмотря на стылость помещения, чувствовал, как бесполезно уходят его силы. Мышцы ныли, дыхание сбивалось, а в голове стучала одна мысль: «Бесполезно. Все это бесполезно». Но он продолжал, потому что другие тоже продолжали, потому что приказ, потому что надежда, пусть и размером с горчичное зерно, еще теплилась в глазах молодых Зубовых.

Матвеич, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, с помощью зеркальца и фонарика пытался заглянуть во внутренности теплообменника через смотровой лючок, который им с трудом удалось отвинтить.

«Ржавчина… Накипь толщиной с палец… И вот, кажется… да, чтоб меня!» — он отшатнулся от лючка, лицо его стало еще бледнее. «Трещина. Похоже, сквозная, в одной из основных магистралей. Видимо, от перепада температур и вибрации металл не выдержал. Все, мужики. Приехали. Это не починить без полной разборки, сварки специальными электродами, которых у нас нет и не будет, и замены целого сектора труб. Это… это месяцы работы в условиях хорошо оборудованной мастерской. А у нас ни мастерской, ни запчастей, ни времени.»

Витька Зубов с отчаянием ударил кулаком по корпусу генератора. «Да как же так, а? Столько лет работал, и на тебе!»

«Предел у всего есть, сынок, — устало сказал Матвеич, присаживаясь на перевернутое ведро. — И у железа, и у людей. Наш предел, похоже, наступил.»

Седой молча осмотрел панель управления. Десятки датчиков, тумблеров, сигнальных ламп — большинство из них были темными, неживыми. Когда-то эта сложная система управляла потоками энергии, даря свет и тепло. Теперь это был просто хлам, памятник ушедшей эпохе. Он вспомнил, как мальчишкой, еще до того, как мир рухнул, отец, инженер-атомщик, водил его на экскурсию на какую-то электростанцию. Тогда все это казалось вечным, незыблемым, чудом человеческого гения. А теперь… теперь горстка людей в грязных обносках тыкалась, как слепые котята, в остывающие останки этого чуда, не в силах ничего исправить.

«Надо сказать Ирине,» — глухо произнес он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязный след.

«Скажи, Седой, скажи,» — Матвеич махнул рукой. «Я уже ничего говорить не хочу. Пойду, прилягу. Старый я стал для таких потрясений.» Он тяжело поднялся и, шатаясь, побрел к выходу из машинного зала, не оглядываясь.

Братья Зубовы тоже молчали, подавленные и опустошенные. Аварийные лампы над головой начали заметно тускнеть, их свет стал желтым и немощным. Воздух в машинном зале, и без того спертый, стал еще тяжелее, дышать становилось труднее. Казалось, сама станция медленно задыхалась.

Седой последний раз окинул взглядом мертвого гиганта. Ничего не поделаешь. Иногда нужно просто признать поражение, чтобы двигаться дальше. Если, конечно, есть куда двигаться.

Он вышел из машинного зала. На платформе гул отчаяния не стихал, но теперь в нем слышались новые нотки — злобы и бессилия. Люди начинали понимать, что короткий сеанс надежды, данный попыткой ремонта, окончен.