Книга Фоллаут: Московский Гамбит, страница 51 – Джон Сан

Рыжий смотрел на величественные, хоть и полуразрушенные, арки, колонны, украшенные мозаиками и барельефами, изображавшими счастливых колхозников, ученых в белых халатах, космонавтов в скафандрах. Все это было выполнено в том самом монументальном, немного помпезном стиле, который он видел на «Маяковской», но здесь, под открытым небом, это выглядело еще более впечатляюще. Советский ретрофутуризм во всей своей красе и печали. Идеализированный мир прошлого, застывший в руинах. Мир, который обещал своим гражданам звезды, а вместо этого обрушил на их головы ядерный огонь.

Дальше, на горизонте, пронзая серое небо, виднелась игла Останкинской телебашни. Она была повреждена — верхняя часть ее отсутствовала, словно откушена гигантским чудовищем, — но все еще стояла, упрямо сопротивляясь времени и разрушению. Когда-то она транслировала на всю страну новости, фильмы, концерты. Теперь же она была лишь молчаливым памятником ушедшей эпохе, гигантским надгробием на могиле цивилизации.

«Говорили, перед самой войной там, наверху, ресторан был вращающийся, — задумчиво произнес Седой, не опуская бинокля. — «Седьмое небо» назывался. Вид оттуда, наверное, был… впечатляющий. На весь город.» Он помолчал. «Интересно, что там сейчас. Может, гнездо каких-нибудь крылатых тварей. Или просто ветер гуляет.»

Рыжий передернул плечами. Ему стало неуютно от этих мыслей. Мертвый город давил на него своей тишиной и запустением. Здесь не было той привычной, хоть и опасной, суеты метро, где жизнь, пусть и убогая, все же теплилась. Здесь царила только смерть и забвение.

Он посмотрел направо, где сквозь дымку виднелся еще один символ прошлого — гигантская скульптура «Рабочий и Колхозница», застывшая в своем стремительном порыве. Серп и молот в их поднятых руках были покрыты ржавчиной и птичьим пометом. Когда-то этот монумент символизировал нерушимый союз рабочего класса и крестьянства. Теперь же он выглядел как насмешка над всеми идеалами, которые он олицетворял.

«Они действительно верили, что строят лучший мир,» — тихо сказал Рыжий, скорее для себя, чем для Седого.

«Многие верили, — кивнул Седой. — И многое действительно было построено. Заводы, города, электростанции… Наука двигалась вперед семимильными шагами. Космос осваивали. А потом… потом что-то пошло не так. Не поделили ресурсы, не смогли договориться. Или просто кто-то решил, что он умнее и сильнее других. И вот результат.» Он обвел рукой окружающие руины. «Все превратилось в прах. И теперь мы, потомки тех, кто строил этот «лучший мир», копаемся в его обломках, как крысы, пытаясь урвать кусок пожирнее или просто выжить еще один день.»

Его внутренний монолог был полон горечи. Он помнил отголоски той, довоенной жизни. Помнил новости по телевизору, где дикторы с серьезными лицами рассказывали о «происках империалистов» и «необходимости крепить оборону Родины». Помнил учения по гражданской обороне в школе, противогазы, убежища. Тогда все это казалось какой-то игрой, далекой и несерьезной. Никто не верил, что это может случиться на самом деле. А потом это случилось. И мир, который он знал, перестал существовать. Остались только руины, радиация и вечная борьба за выживание.

Атмосфера запустения была почти осязаемой. Тишина, нарушаемая лишь свистом ветра да редкими криками мутировавших птиц, давила на уши. Казалось, сам воздух был пропитан тоской и безысходностью. Каждый камень, каждый обломок здесь был молчаливым свидетелем катастрофы, хранил память о тех, кто жил, любил, надеялся и погиб в одночасье.