Книга Ада 2, страница 91 – Гала Мрок

Дом Санчеса стоит рядом, тёмный, приземистый, с покосившейся крышей и скрипучим крыльцом. Дверь чуть приоткрыта. Вхожу, щёлкаю выключателем. Вижу знакомую кухню: старый буфет, стол с клеенкой, чайник на плите, холодильник, тихо гудящий на последнем издыхании.

Открываю дверцу — внутри пахнет молоком и луком. На полке — большой кусок мяса, несколько картофелин, морковь, лук. Хватаю всё, что вижу, ставлю на стол. Руки дрожат, но я заставляю себя двигаться — резать, чистить, ставить кастрюлю на газовую плиту. Огонь вспыхивает с тихим шипением.

Пока вода греется, сажусь на табурет, опускаю голову на руки. И только сейчас, когда никто не видит, позволяю себе пару беззвучных слёз. Они катятся по щекам и я не вытираю их. Пусть будут. Пусть это будет моя маленькая плата за то, что я сижу тут, готовлю еду, пока там, в конюшне, уходит человек, который был значим для меня.

Вытираю лицо рукавом, выпрямляюсь.

— Ладно, мистер Санчес, — шепчу в тишину кухни. — Вы хотели вкусно — будет вкусно. И не будем горевать.

Сижу на кровати, закутавшись в застиранный махровый халат. После ледяного душа тело пышет приятным жаром. Только вот внутри всё равно холодно. Этот холод не смыть ни кипятком, ни паром. Ужин был в полной тишине. Ни я не задавала вопросов Кайлу, ни он не проявлял инициативы к разговору. И в этой тишине не было неловкости — скорее, она была нужна нам обоим.

Сейчас он в душе — смывает с себя ужасы сегодняшнего дня. Не только грязь, но и тяжесть исполнения последней воли Санчеса. Я знаю: когда он выйдет, на его лице будет маска, за которой прячется всё, что он не готов произносить вслух.

В комнате полумрак. Рассматриваю фотографию: молодой Санчес с Джоном в ковбойском одеянии, верхом на конях, лучезарно улыбаются. На снимке они такие живые — сильные, уверенные, будто весь мир у их ног. Ветер трепал полы их рубашек, солнце слепило глаза, а впереди была целая вечность.

Как скоротечна жизнь… На фото — молодые, пышущие здоровьем мужчины. А в реальности один лежит в могиле, а второй… Господи, надеюсь, с Джоном всё хорошо. Пусть он просто будет жив.

Сжимаю край халата. Сегодня мы сделали то, что должны были. Исполнили последнюю просьбу друга семьи. Но от этого не легче. От этого только острее чувствуешь, как много уже потеряно — и сколько ещё можно потерять.

Из ванной доносится звук льющейся воды. Потом кран щёлкает. Слышу, как Кайл вытирается, как шуршит полотенце.

Кладу голову на перьевую, плотную подушку. Тело мгновенно растекается по матрасу. Из него будто вытекла вся собранность, вся напряженная готовность к опасности.

Глубоко вдыхаю забытый запах этого дома: старая древесина, воск для мебели, табак, сухие полевые травы. Прикрываю веки.

Тиканье настенных часов убаюкивает — размеренное, неторопливое, будто само время решило чуть притормозить. На миг оно возвращает меня в детство: мы с Кайлом уже лежали в своих кроватях, сонные, разморенные, прислушивались к низким голосам за стеной. Джон с Санчесом сидели на крыльце, пропускали по стаканчику виски, спорили о лошадях, о погоде, о том, кто из политиков дурак.

А теперь… теперь голоса смолкли. Один ушёл в землю, другой где-то там, в темноте этого нового, жестокого мира.

— Не спишь? — говорит Кайл, укладываясь рядом.