Книга Гейне. Двойная игра, страница 4 – Анатолий Леонов

— А лыжи? — не унимался командир батальона.

— Проверили сразу после задержания, — скривил губы в подобие улыбки суровый фельдфебель, — обычные лыжи. Не армейские…

Майор задумался.

— Идите, фельдфебель. Вы свободны, — он похлопал унтера по плечу.

Йозеф Голлас отдал честь, неловко стукнул пятисантиметровыми деревянными подошвами войлочных караульных бот и, сотрясая пол своим тяжелым весом, вышел из блиндажа. Майор Лауденбах вернулся к столу и некоторое время молча смотрел на Демьянова. В ответ Демьянов и капитан Вендт прекратили разговор, устремив свои взоры на майора. После весьма затянувшейся паузы разговор продолжился:

— Лично для меня, любезный, вы — обычный предатель, — с тевтонской прямотой заявил Лауденбах, спесиво выпятив нижнюю губу. — А лучшее, чего заслуживает предатель, — это пуля в лоб. Но поскольку идет война, то любой враг врага автоматически становится союзником.

Майор рукой поманил ординарца.

— Я вас не расстреляю, — великодушно сообщил он Демьянову, — это нецелесообразно. А кроме того, вам чудесным образом везет. Видимо, то, зачем вы здесь, угодно высшим силам, а я не настолько глуп, чтобы вставать на пути божественного провидения!

Майор повернулся к терпеливо ожидавшему его приказа обер-фельдфебелю Линдеру.

— Вот что, Герман, посадите этого счастливчика на гауптвахту. Завтра его отвезут в Гжатск. Это не наше дело. Это дело абвера. Пусть они и решают.

Гауптвахта представляла собой хозяйственный блиндаж в тылу батальона, пристроенный к стене лазарета. Скудное тепло проникало в него через щели в бревнах, кроме того, внутри находился ворох какой-то рваной и грязной рухляди, сваленной по углам, в которой с трудом узнавались шинели, кители и галифе. Бо́льшая часть из них была прошита пулями и окровавлена. Видимо, вещи эти сюда приносили санитары из лазарета, сняв окровавленные ошметки с тел раненых и скончавшихся солдат.

Обер-фельдфебель Линдер толкнул Демьянова в спину прикладом карабина.

— Давай, «инженер», обживайся! Доживешь до утра, поедешь в Гжатск. Там условия получше будут!

Линдер захлопнул дверь, и наступила зловещая полумгла. Пленник похлопал себя по карману пальто и достал зажигалку, почему-то не изъятую у него при обыске. Непослушными, замерзшими пальцами он долго крутил колесико, высекая искры. Наконец, слабый огонек осветил мрачное помещение и слегка согрел руки. Осмотр гауптвахты был недолгим. Сразу выяснилось, что единственным шансом спастись от адского мороза и дожить до утра была та самая куча грязного армейского белья.

Выбора у Демьянова не оставалось, благо излишней впечатлительностью он не страдал, поэтому, соорудив более или менее удобную берлогу, он закопался в нее с головой. Несмотря на то что время на часах едва перевалило за полдень, ничего лучше сна он придумать не мог. Устраиваясь поудобнее, Демьянов вдруг подумал, что осенью 39-го в германском посольстве прием был куда теплее, да и немцы были намного приветливей нынешних солдафонов!

Вечером у бывшего особняка Гавриила Тарасова на Спиридоновке, где с недавних пор обосновалось германское посольство, было многолюдно. К дому то и дело подъезжали городские такси и извозчики-лихачи на покрытых блестящим лаком колясках с шинами-дутиками. Иностранные авто перемежевывались с машинами из ведомственных гаражей. ГАЗы и ЗИСы соседствовали с «ситроенами», «кордами» и «мерседесами». Из них выходили ослепительные дамы в драгоценных мехах, которых сопровождали элегантные мужчины, одетые по последней парижской моде. Все они спешили на прием, устроенный для московской богемы по случаю наступившего в рейхе Erntadankfest, или «Праздника урожая», — одного из главных национальных торжеств, отмечавшихся немцами с особой пышностью.