Книга Восхождение Морна. Том 11, страница 41 – Сергей Орлов

Дальше шли упражнения под каждый из этих пунктов, расписанные по дням недели, с указанием, сколько подходов делать и от чего отталкиваться, если станет тяжело. Отдельно — разбор трёх её последних спаррингов: где она открылась, где ударила не так как надо, где ошиблась с выбором позиции.

А последней строкой, дважды подчёркнутой: «Выкладываться до конца, пока руки не трясутся, можно только через день. В перерыве мышцы и дар восстанавливаются, и именно тогда ты становишься сильнее. Если будешь так пахать каждый день, через месяц будешь слабее, чем сейчас. Так что давай без фанатизма».

В первый раз Серафима дочитала лист и разозлилась. Она криомант из рода Озёровых, её учили лучшие наставники с шести лет, а Артём велел ей возвращаться к азам, как будто она девчонка с улицы, которую взяли в ученики позавчера.

Но всё-таки она решила прислушаться к Морну и стала делать всё, что там написано. И уже на четвёртый день она держала ледяную стену на счёт до семидесяти, хотя раньше её хватало до сорока. После этого лист лёг у неё на столе рядом со списком дел, и каждое утро она заглядывала в оба.

Она скучала по Артёму. По его нагловатой ухмылке, по лицу, с которым он встречал любую новость, будто знал о ней заранее. В нём была уверенность в себе и в своих силах, к которой тянуло всех вокруг, и Серафима тут исключением не была. Но сильнее всего её держало другое: он в неё верил. Так в Серафиму верил только он один.

В его комнату Серафима перебралась сразу после отъезда отряда: большая часть дел была в этом районе, и таскаться сюда из Академии каждое утро было бы попросту глупо. Так она себе это и объяснила, хотя настоящая причина была в другом. Здесь она спала намного лучше, чем у себя. Здесь оставались его вещи и его запах, и оттого ей и работалось, и жилось намного легче.

Она отложила список, поднялась из-за стола и увидела на подоконнике кувшин. Вода в нём была схвачена сверху коркой льда, хотя печь топили с вечера и в комнате стояло тепло. Значит, лёд был её, и сделала она его сама, не заметив, — так у неё бывало всегда, когда она думала о чём-то дольше, чем следует. Серафима подержала над кувшином ладонь, пока лёд не растаял, и вернула его на прежнее место.

Потом она забрала волосы наверх, открывая уши. Ещё год назад она бы так не вышла даже к родственникам: всю жизнь её учили, что острые уши — то, что нужно прятать, и три года в Академии она носила волосы распущенными. Но Артём разучил её комплексовать по этому поводу. Просто сказал однажды, что прятать уши глупо, потому что они красивые, — и в тот же вечер она первый раз вышла к людям с забранными волосами.

Снизу, с тренировочной площадки, слышался голос Данилы. Он вёл разминку и считал вслух, спокойно и громко, а молодые повторяли за ним вразнобой и каждый раз путались на двенадцатом счёте. Серафима спустилась, прошла через площадку, не останавливаясь, и вышла на улицу.

Заморозки стояли вторую неделю. Дорогу по утрам прихватывало инеем, а палую листву сметали к стенам. Раньше в Сечи такого не водилось: улицы города особо не убирали, и до весны все ходили по чёрной каше из снега и грязи. Теперь в этом районе за уборкой следили каждое утро, потому что Артём нанял для этого людей и платил им из своего кармана — он считал, что там, где он живёт и торгует, должны быть чистота и порядок.