Книга Восхождение Морна. Том 5, страница 129 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

— А если бы его сожрали в Мёртвых землях? Если бы он просто не вернулся однажды, как не возвращаются многие ходоки в этом городе? Что бы ты сделал, Кондрат? Пошёл бы за ним? Пошёл бы зачищать Мёртвые земли в одиночку и мстить тварям за братика? Что-то я сомневаюсь. Погоревал бы немного, а потом так же вернулся бы в столицу, жить своей жизнью. А тут так удобно вышло, правда? Враг не бешенная тварь из третьего порога, а беззащитная студентка, которую можно поймать, запереть и прикончить без всякого риска. Герой прям!

Она развернулась к ходокам.

— А вы чего уставились⁈ Вы тут все такие смелые, такие бывалые, стоите и молчите, пока ваш атаман собирается убить девчонку за то, что его братец оказался слабаком! Вся ваша Сечь такая! Дыра на краю мира, куда скидывают тех, от кого все отказались, и вы ещё делаете вид, что тут есть какие-то правила! Какой-то, мать его, кодекс! Да у вас кодекс один: кто сильнее, тот и прав, а остальные подыхайте молча!

— Ярцева! — я шагнул к ней, но она отпрянула, и глаза у неё были мокрые, хотя голос ещё держался.

— А Академия⁈ Три года в этой помойке! Три года! Думаешь, кто-нибудь хоть раз спросил, как я? Как мне? Преподавателям плевать, студентам плевать, все ходят мимо и делают вид, что так и надо, а стоит оступиться — сразу налетают! Метку на дверь, нож под рёбра, и пусть девочка сама разбирается, потому что здесь каждый сам за себя!

Она задохнулась, сглотнула, и следующие слова вышли тише, но от этого злее.

— А ты, Морн… Ты хуже всех. Потому что ты мог помочь. Мог взять к себе, мог защитить, ты же всех вокруг подбираешь, каждую сломанную игрушку, каждого бродячего щенка, а на меня посмотрел и решил, что я этого не стою. И теперь стоишь и ждёшь, когда он меня прикончит, потому что тебя волнуют только ТВОИ люди, а я всего лишь расходный материал, который не жалко пустить на убой.

Я промолчал. Не потому что она была права, а потому что спорить с человеком в истерике — всё равно что тушить пожар бензином. Каждое моё слово только подбросило бы ей топлива, а мне нужно было ровно обратное: чтобы она выдохлась и замолчала раньше, чем у Турова кончится терпение.

— И знаешь, что самое смешное? — Злата медленно повернулась к Кондрату, и голос вдруг стал почти спокойным, что было хуже любого крика. — Из всех людей в этой комнате, из всех, кто мог бы мне помочь и не помог, самый жалкий — это ты. Потому что ты не страшный, Кондрат. Ты просто трус, который боится признать, что главный виноватый здесь…

Она ткнула пальцем ему в грудь.

— … это ты.

Секунду ничего не происходило. Палец Златы упирался в грудь Турова, слёзы блестели на её щеках, а по складу разливалась тишина, густая и неподвижная, в которой каждый из присутствующих успел подумать одно и то же.

Туров смотрел на рыжую сверху вниз, а потом дар показал, как цифры самоконтроля поехали вниз, сначала медленно, потом быстрее, а потом обвалились разом, и за каменной маской не осталось ничего, кроме чистой, неконтролируемой ярости.

Я уже двигался к Злате, когда Кондрат начал подниматься из-за стола. Воздух вокруг его правой руки уже сгущался, уплотнялся и тихо выл, закручиваясь в тугую воронку. Кто-то из ходоков попятился к стене, лекарь вжался в угол, а Злата всё ещё стояла с вытянутым пальцем, не понимая, что её слова, похоже, только что подписали ей смертный приговор.