Книга Восхождение Морна. Том 4, страница 143 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

Дождь усилился, и я ускорил шаг, ныряя под козырьки и навесы, где получалось.

Серафима меня за это возненавидит, и я её пойму. Она гордая, она криомант, и остаться за чертой арены для неё будет хуже пощёчины. Она будет считать, что я её унизил, что не верю в неё, что отодвинул как слабую, и каждое из этих слов обожжёт её сильнее любого огня. Сизый обидится так, что будет дуться неделю и орать на каждом углу про предательство братанской чести, и мне придётся выслушивать это в подробностях, со всеми драматическими паузами и театральными жестами.

Ну и пусть. Пусть ненавидят, пусть обижаются, пусть орут и не разговаривают со мной хоть месяц. Живые и обиженные всегда лучше, чем мёртвые и гордые, а объяснить и извиниться я ещё успею, когда всё закончится.

К тому же я не самоубийца и выходить на арену для того, чтобы красиво погибнуть, не собирался. У меня был план, вполне конкретный, который строился не на храбрости и не на удаче, а на том, что я знал о своих противниках кое-что, чего они сами о себе не знали. И для этого плана мне нужна была одна вещь, которая ждала своего часа в тайнике на другом конце города.

Дальняя часть Нижнего города встретила меня вонью рыбного рынка и темнотой, в которой даже фонари не горели, потому что их тут разбивали быстрее, чем успевали менять. В кривом переулке за рынком я арендовал маленькую квартирку, о которой не знал никто, включая Марека. Одна комната, стол, стул, лежак и обычная свеча в мутном стакане.

Я отпер дверь, вошёл, зажёг свечу. Опустился на колени перед дальним углом комнаты, поддел ножом короткую половицу и отложил её в сторону. Под ней, в неглубокой нише, завёрнутый в промасленную тряпку, лежал небольшой деревянный ящик. Я достал его, поставил на стол и откинул крышку.

Несколько секунд просто смотрел на содержимое, и план, который до этого момента складывался в голове обрывками и догадками, наконец встал на место целиком, от первого хода до последнего, как шахматная партия, в которой я уже видел мат.

— Ну что, — сказал я негромко, — вот ты, кажется, и пригодился…

Утро выдалось на удивление сухим, будто Сечь решила сделать мне одолжение после недели непрерывных ливней и хотя бы в день, когда меня собирались убить, позволила выйти из дома без плаща. Солнце пробивалось сквозь рваные облака и ложилось на мокрые крыши косыми полосами, а лужи на мостовых ещё не успели высохнуть и блестели так, что весь Нижний город выглядел почти нарядно, если не принюхиваться.

Я шёл по Торговой улице в сторону турнирной площадки и думал о том, что кто-то в этом городе обладает деловой хваткой, которую я мог бы только уважать. Бой был назначен на арену Академии, небольшую учебную площадку человек на двести, где обычно первокурсники отрабатывали базовые заклинания и периодически поджигали друг другу мантии. Но за неделю слухи расползлись по Сечи так быстро и так далеко, что какой-то предприимчивый тип, о личности которого я мог только догадываться, договорился с городской управой, перенёс поединок на главную турнирную площадку и начал продавать билеты.

Турнирная площадка Сечи вмещала около пяти тысяч человек, и, судя по очередям, которые я видел ещё на подступах, сегодня она будет забита почти под завязку. Пять тысяч зрителей на студенческий поединок в приграничном городе, где развлечений и без того хватало, потому что каждый вечер кого-нибудь резали в подворотне и это считалось нормой.