Книга Восхождение Морна. Том 3, страница 83 – Ярослав Чичерин, Сергей Орлов

А вот Кривой смотрел на меня совсем иначе. Молча, без выражения, без злости и без удивления, просто ждал, что будет дальше. И это было интереснее всего, потому что человек, чьего подручного только что впечатали мордой в стол, обычно реагирует хоть как-то.

А он не реагировал. Просто наблюдал, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего любой нормальный человек занервничал бы.

Хорошо, что я не был нормальным человеком.

Я подошёл к столику, отодвинул ногой бессознательное тело мелкого, которое мешалось под ногами, и сел на освободившееся место с таким видом, будто делал это каждый день. Его недопитый стакан стоял на краю стола, и я взял его, поднёс к губам и допил одним глотком. Пойло оказалось тёплым и отдавало чем-то химическим, но я даже не поморщился, потому что в прошлой жизни пил вещи и похуже.

Поставив пустой стакан на стол, я посмотрел на Кривого и позволил себе лёгкую улыбку.

— Кажется, у вас тут место освободилось. Не против, если присоединюсь к игре?

Несколько секунд никто не двигался, а потом Кривой… улыбнулся. Морщинки разбежались вокруг его глаз, жёсткое лицо смягчилось, и на секунду он стал похож на нормального мужика, который увидел что-то неожиданное и искренне этому обрадовался.

— Ну ты даёшь, щенок. Я думал, ты сейчас орать начнёшь или угрожать своей фамилией, а ты вон чего. Значит, хочешь с нами сыграть? В нашу игру?

— А у вас тут есть какие-то другие развлечения? Кроме как девок по углам зажимать?

Беспалый хмыкнул, и его рука отползла от ножа обратно на бортик. Серый откинулся назад. Молчаливый со шрамом снова стал просто молчаливым, а не молчаливым-и-готовым-убивать.

— А ты правила-то знаешь? Или тебя в твоих дворцах только в шахматы играть учили да в карты на щелбаны?

— Расскажи, послушаю.

— Игра простая, называется «Монетка». Тебе подбрасывают монету, ты мечешь нож, пока она в воздухе. Пригвоздил к стене — красавец, выиграл раунд, передаёшь ход следующему. Просто сбил, но не пригвоздил — пьёшь одну кружку. А если промазал совсем — тогда двойная, и свободен до следующего раза. Кто последний остался на ногах, тот банк и забирает.

Правила, вроде, простые. И мне это нравилось.

— И какой у вас тут банк?

— А ты сам-то на что играть собрался, щенок? На деньги? На честь свою дворянскую? Или может на портрет папаши в золотой рамочке?

— На условия.

Кривой приподнял бровь и замолчал, ожидая продолжения.

— Если я выиграю — ты снимаешь свой запрет. Я свободно работаю в городе, покупаю у кого хочу, продаю кому хочу. Без твоих процентов, без твоих людей за спиной, без всего этого дерьма.

— Ишь ты. А если я выиграю?

— Тогда получишь три сотни золотых. Прямо здесь и сейчас.

Я достал из-за пояса мешочек и бросил его на стол. Кожа глухо шлёпнула о мрамор, и внутри звякнуло так, как звякает только настоящее золото. Тяжёлый звук, убедительный.

Кривой посмотрел на мешочек, потом на меня. Хмыкнул.

— И публичные извинения, — он подался вперёд, и в его глазах загорелся азарт. — За моих ребят, которых ты покалечил. На рынке, в полдень, чтобы народу побольше было. Встанешь посреди площади и скажешь, что был неправ и просишь прощения. Громко скажешь, чтоб все слышали.

Я представил картину. Стою посреди площади и извиняюсь перед толпой за то, что посмел дать отпор бандитам. Каждый торгаш будет знать, что Артём Морн — тряпка, которую можно безнаказанно топтать.